?

Log in

No account? Create an account

Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Джордж Вирек. Литературный дебют

Окончание главы третьей "Маленькое чудовище и его друзья" жизнеописания Джорджа Вирека. Дальше написано много, но всё в процессе дополнения и переработки - которых, впрочем, не избегнут и уже появившиеся здесь главы (ибо текст - сугубо черновой).

Людвиг Льюисон (о котором шла речь в предыдущем фрагменте) имел непосредственное отношение к настоящему литературному дебюту Вирека – сборнику «Стихотворения» на немецком языке, выпущенному в 1904 г. тиражом 300 экземпляров, включая 200 нумерованных (в моем собрании № 119). Он помог отобрать и отредактировать тексты, которыми искренне восхищался, а типографские расходы они разделили пополам. В книжечку вошли 16 стихотворений Джорджа Сильвестра и английское эссе друга о его творчестве, ранее опубликованное в престижном журнале «Sewanee Review». Начав с краткого описания германоязычной поэзии на американской земле: «ее аудитория одна из самых скудных, поскольку переполненный литературный рынок родины (Германии – В.М.) едва ли нуждается в ней», – автор отметил только Конрада Ниса, приведя его фразу о «розах в снегу» (см. выше цитату из «Вверх по течению»!), и Вирека, которому посвятил основную часть статьи. Льюисон охарактеризовал его как «поэта, сформировавшегося исключительно в литературной традиции одного языка (английского – В.М.) и творящего на другом», как «единственного настоящего германо-американского поэта» и даже как «феномен, не имеющий аналогов». В подтверждение он привел обширные цитаты из стихов в собственном переводе на английский, подчеркнув их мастерскую технику и «страстную искренность». Вирек с благодарностью назвал встречу с Людвигом «важным фактором поэтической эволюции» «в тот критический момент, когда я переходил с немецкого на английский» (MFB, 347) и посвятил ему заключительное стихотворение немецкого сборника «Ниневия и другие стихотворения».
 Успех книжечки, которую автор сам рассылал по друзьям, газетам и журналам, превзошел все ожидания. В приложении к своему следующему труду он поместил 25 отзывов – все как один хвалебные и порой восторженные – из американской и германской прессы, что практиковал и позже, не боясь упреков в саморекламе. Прием подействовал: англоязычные читатели по обе стороны океана заинтересовались, за что пресса так хвалит немецкие стихи вамериканца. Конечно, не обошлось без знакомств и семейных связей. В числе рецензентов мы видим не только Леонарда, уже с докторской степенью, но и полдюжины профессоров, а среди газет фигурируют «Штаатс» и «Berliner Tageblatt». Более того, тоненький сборник немецких стихов никому не известного дебютанта заметили многие солидные американские издания. «Я оказался очень большой лягушкой в очень маленьком пруду», – не без удовольствия вспоминал поэт, признав однако, что его «ювенилии» «снискали похвалы, совершенно непропорциональные своим достоинствам»  (MFB, 202).
Одним из первых Джорджа Сильвестра оценил и поддержал Гуго Мюнстерберг. Отметив, что книга «возбуждает живейшие надежды» и «многое в ней отличается глубокой, чистой и мелодичной красотой», он объявил ее автора «первым вкладом Германии в американскую литературу». Думаю, Мюнстерберг вспомнил именно о Виреке, когда писал: «Антипуританский период вызвал настоящее возвышение серьезных эстетических ценностей. Желание красоты и гармонии наполнило нашу жизнь более, чем когда-либо» . Этот человек сыграл особую роль в жизни нашего героя, поэтому расскажем о нем подробнее.
«Духовно Мюнстерберг стал вторым отцом для меня и моей жены, – вспоминал Джордж Сильвестр. – Вероятно, он понимал мою психологию лучше, чем я сам. <…> Он был великим психологом. Кроме этого он поставил себе задачу объяснить Америку Германии и Германию Америке. <…> Его книги об Америке – самая глубокая интерпретация американской жизни. В равной степени умело он объяснял германские идеи и идеалы народу Соединенных Штатов» (MFB, 292-293). Вирек любил своего «природного» отца, но по духовным запросам и пристрастиям они сильно различались. Близость с Мюнстербергом имела интеллектуальный характер, но в ней присутствовал и социальный компонент. Если известность «папы Фирека» не выходила за пределы германо-американских кругов, Мюнстерберг являлся фигурой национального масштаба и для Америки, и для Германии, а в профессиональной сфере – мировой величиной. Он создал практическую психологию или, как сам ее называл, «психотехнику», заложил основы психотерапии, судебной психологии, профессионального отбора, воспитал несколько поколений ученых и много сделал для популяризации своей науки. 
Родившийся в семье состоятельных и просвещенных данцигских евреев-коммерсантов, Гуго Мюнстерберг был на 21 с половиной год старше Джорджа Сильвестра. Уже в юности он отошел от веры предков и стал ярым германским патриотом, полностью отождествив себя с империей Гогенцоллернов, несмотря на неизжитую в ней юдофобию. Лидер сионистов Хаим Вейцман (впоследствии первый президент Израиля) называл таких людей Kaiserjuden, «императорскими евреями», заметив, что они «больше немцы, чем сами немцы, раболепны и сверхпатриотичны» . В 22 года Мюнстерберг получил степень доктора философии в Лейпцигском университете, где занимался под руководством знаменитого Вильгельма Вундта, основателя экспериментальной психологии. Через два года Мюнстерберг для завершения профессиональной подготовки защитил докторскую диссертацию по медицине в Гейдельберге, получил должность приват-доцента во Фрайбурге и начал активно печататься. На первом международном конгрессе психологов в Париже в 1889 г. он встретил американского профессора Уильяма Джеймса из Гарварда, что решило его дальнейшую судьбу.
В 1892 г. Джеймс пригласил 29-летнего коллегу на три года в Гарвард чтобы возглавить психологическую лабораторию. Едва зная английский язык, Мюнстерберг через три месяца заговорил на нем, а через полтора года уже читал курсы лекций. Успех был настолько велик, что его пригласили на постоянную работу, дав два года на раздумья. Оставаясь германским подданным, ученый выбрал Америку, где перед ним открылись гораздо лучшие профессиональные, социальные и финансовые перспективы. В 34 года он стал профессором экспериментальной психологии, через год был избран президентом Американской психологической ассоциации, а в следующие два возглавил отделение философии Гарвардского университета и выпустил первую из многочисленных книг на английском языке. Это была настоящая «история успеха», «американской мечты», при том что Мюнстерберг не порывал связей с родиной и публиковал там свои основные труды, хотя в 1905 г. отказался от кафедры философии в Кёнигсберге, которую некогда занимал великий Кант. Поздравляя старшего друга с пятидесятилетием, Вирек назвал его «главным немецким активом в Америке», добавив, что «к нему от Карла Шурца перешло интеллектуальное лидерство среди германо-американцев» . 
Покровительство такого человека, который сам был чувствителен – порой болезненно – к славе и почестям, было очень важно для первых шагов Вирека. Юное дарование одобрили и другие известные люди. Маститый профессор немецкой литературы из Колумбийского университета Кальвин Томас назвал Вирека «самым необычным явлением». Его коллега Уильям Трент, у которого учились Леонард и Льюисон, писал автору: «Мне кажется, у вас есть качества подлинного лирика. Надеюсь, вы продолжите петь, хотя в наши дни поэзия является единственным воздаянием самой себе. Уверен, что ваши подлинные поэтические достоинства в итоге завоюют себя хотя бы более-менее адекватное признание». Леонард в газете «The Boston Transcript», которая в Америке считалась аристократической, зашел еще дальше: «Не знаю, где в английской литературе можно найти равных ему по зрелости искусства – разве что в стихах Роули, написанных чудесным мальчиком, который погиб от своей гордости . <…> Эта ранняя зрелость еще более замечательна, чем широта и глубина некоторых его замыслов. <…>  Понимаю, что любое сравнение никому не известного нью-йоркского школьника с Гёте и Байроном может неприятно поразить читателя, но не заставит совесть критика поморщиться».
Схожего мнения придерживались и те, кто не знал юного поэта лично. Рецензент «New York Herald» сообщил читателям, что газета получила сборник «с сопроводительным письмом автора, убеждавшего обратить внимание на стихи «не потому, что они мои, а потому что они хорошие». Можно улыбнуться этой юношеской пылкости, но можно и признать справедливость оценки, которую Вирек дал своим произведениям». «Мы с интересом прочитали каждую строку в книге», – писала «The Dial», отметив в ней «красочность, страсть, музыку и воображение». «Эти стихи принадлежат к самым необычным явлениям сегодняшней поэзии», – вынесла вердикт «News and Courier». «Молодой поэт, несомненно, демонстрирует проявления гениальности, – считала «Washington Post». – Если он не захлебнется в потоке эротических фантазий <…> когда-нибудь его, возможно, упомянут среди образцовых имен». Уже в первых опубликованных стихах Вирека критики увидели «настоящий талант, особенно примечательный своим ранним развитием» («New York Sun»), «чувство ритма и ценности слов» («New York Times»), «необыкновенные обещания» («New York Globe»), «оригинальность замысла и художественные достоинства» («Evening Post»). Книгу заметил и лондонский журнал «The Literary World», охарактеризовавший автора как «мальчика, пребывающего в периоде «бури и натиска»».
Сборник вызвал резонанс и на исторической родине Джорджа Сильвестра – тоже, наверно, не без помощи отца. Берлинская «Deutsche Warte» нашла в стихах «настоящий талант, глубокую страсть, подлинный поэтический огонь». «Koelner Tageblatt» назвала автора «поэтом чувственной страсти и красоты, германо-американским Катуллом», а венская «Die Zeit» – «исключительно талантливым мастером с необычайными способностями». «Vossische Zeitung» отметила, что молодой поэт «находится под влиянием новейших движений в английской литературе и может быть назван представителем английской неоромантической школы, пишущим на немецком языке». «Hamburger Nachrichten» увидела в книге не только «выдающееся достижение», но и «как минимум новую отправную точку для германской поэзии». Ведущий модернистский журнал «Literarisches Echo» – один из образцов для московских «Весов», появившихся в том же году, – обратил внимание на ученичество у Суинберна (об этом писали многие) и на «исключительные достижения в эротической поэзии». «Преувеличенные похвалы в мой адрес оказались сомнительным благом. Они породили вражду, которая до конца не умерла и сегодня», – многозначительно заметил Джордж Сильвестр в 1931 г. (MFB, 202-203).
 Льюисон радовался успеху друга как своему собственному, хотя у него самого дела шли плохо. Попытки найти работу заканчивались отказами, за которыми следовали новые попытки, пока один из старших коллег откровенно не объяснил, что еврею, да еще родившемуся в Старом свете, нечего рассчитывать на должность преподавателя английской (!) литературы. Искренне веривший в «общество равных возможностей» и в отсутствие в Америке юдофобии, молодой человек пережил сильный духовный кризис и бросил работу над диссертацией. Слабым утешением стало предложение профессора Трента подготовить предисловие к новому изданию «Писем американского фермера» французского просветителя Мишеля-Гийома де Кревкёра, писавшего также по-английски и известного в англоязычном мире как «Дж. Гектор Сент-Джон де Кревкёр». Впервые увидевшая свет в 1782 г., эта книга считается классическим изображением будущих Соединенных Штатов перед Американской революцией, которую автор поначалу не принял, но позже согласился стать французским послом в новообразованном государстве. Именно Кревкёру принадлежит известное определение Америки как «плавильного котла» разнообразных народов . Один из первых экземпляров переиздания Льюисон подарил другу Сильвестру .
 Выход первой книги стихов и отклики на нее способствовали расширению круга общения молодого литератора. Гуго Мюнстерберг, считавший себя послом германской науки и культуры в США, опекал Вирека и сделался другом семьи, что приобретет особое значение позже – в годы Первой мировой войны. Маститый профессор Колумбийского университета Джордж Вудберри на равных обсуждал с ним современную поэзию. Джордж Сильвестр наверняка прочитал его книгу 1905 г. о Суинберне, выпущенную в популярной серии «Современные писатели» , – первую заметную американскую работу о своем любимом поэте – хотя нынешних исследователей их знакомство интересует в основном с точки зрения «инакочувствия», которому профессор явно симпатизировал .
Весной 1906 г. в США приехал знаменитый немецкий драматург Людвиг Фульда (еврей, как и Мюнстерберг), интересовавшийся жизнью соотечественников в Новом свете. Джордж Сильвестр взял у него интервью для «New York Times» и очаровал гостя, который в штуку прозвал вундеркинда-декадента «маленьким чудовищем». Прозвище понравилось. 14 апреля Союз немецких писателей в Америке устроил банкет в честь гостя в нью-йоркском отеле, на котором Вирек прочитал свое стихотворение «Волшебный город». Фульда предложил ему подготовить «настоящую» книгу для престижного мюнхенского издательства «Cotta», в котором сам печатался. Так появился объемный – 40 оригинальных текстов и перевод «Баллады о дамах былых времен» Франсуа Вийона – и изящно оформленный сборник «Ниневия и другие стихотворения», увидевший свет в ноябре того же года с посвящением Фульде. В него вошли все произведения из первой книги.
Несмотря на похвалы таких писателей, как Герман Зудерман, и таких газет, как берлинская «Vossische Zeitung» («великолепие языка и удивительное мастерство рифмы и ритма») и венская «Freie Presse» («исключительный талант виден на каждой странице»), сенсацией в германоязычном мире «Ниневия» не стала. Для Европы ее «откровения» были пройденным этапом, а необычность того, что автор-немец живет за океаном, уже не действовала: книга вышла в Мюнхене и воспринималась как «изделие местного производства». Появись она десятью-двенадцатью годами раньше, исход мог бы оказаться другим… Осознав, что великим немецким поэтом ему не сделаться – а на меньшее он не соглашался, – Джордж Сильвестр на 22-ом году жизни перестал писать на языке предков и окончательно перешел на английский – язык родной для него поэтической традиции, хотя и жалел, что не смог адекватно передать на нем лучшее из написанного по-немецки. Позднее уже германские писатели переводили его английские стихи. Их работы вместе с 21 немецким оригиналом, включая «Адриана» и «Сфинкса», составили итоговый сборник Вирека, вышедший в Лейпциге в 1922 г. «Все грехи моей юности», – надписал он эту книгу в середине пятидесятых годов коллекционеру Томасу Хиду .
В книге очерков «Признания варвара» Джордж Сильвестр не без некоторого кокетства объяснил свое решение сменить язык: «Было время, когда я колебался между двумя литературами. Я советовался с друзьями по обе стороны океана, которые в конце концов согласились, что Америка, будучи беднее Европы, больше нуждается во мне. Я решил стать американским классиком. Я добровольно оставил общество Бодлера и Гейне ради Лонгфелло и Уитмена»  .
Первым наставником и покровителем Вирека в американской «большой литературе» стал Джеймс Хьюнекер, которому он послал свою первую книжку как восторженный читатель любимому автору . «Никто в Америке, – констатировал Льюисон, – не был готов критически отозваться на Стендаля и Ницше, на Родена и Дега, на Брамса или Рихарда Штрауса, на Стриндберга или Гауптмана. Сначала их надо было узнать, о них надо было рассказать, создать о них впечатление. Сначала кто-то должен был создать, хотя бы среди немногих, атмосферу, в которой можно было бы почувствовать их силу. Именно это сделал Хьюнекер. <…> Он принес в Америку подлинные знания о Бодлере и Штирнере, о Шоу, Гауптмане и Ведекинде, о Брамсе, Рихарде Штраусе и Шёнберге; когда он говорил о Флобере, Вагнере или Ницше, его стиль и метод наполнялись силой и огнем. Через неустанное писательство и, в поздние годы, через личное влияние на молодых критиков он больше, чем кто бы то ни было, содействовал изменению культурного климата Америки. <…> Если в Америке существовало меньшинство, понимавшее направление движения человеческой культуры, эта группа в значительной мере была творением Джеймса Хьюнекера» . На страницах газет и журналов он из года в год знакомил соотечественников с новейшими «властителями дум» и лучшими достижениями литературы, театра и музыки Старого света, отличаясь изрядной продуктивностью, которая в том числе диктовалась скромными гонорарами и постоянной потребностью в заработке. «Одно бесспорно, мой дорогой мальчик, – писал он критику и редактору Перритону Максвеллу 11 мая 1905 г., в начале своего знакомства с Виреком, – никакой рукописи, пока я не получу другой причитающийся мне чек. Я слишком занят ежедневной писаниной» . «Просто до смерти устал от книг, искусства и Нью-Йорка», – жаловался Хьюнекер нашему герою 31 мая 1909 г.  «Он умер в бедности и раньше времени», – с горечью отметил Льюисон.
Вирек наверняка читал сборники статей Хьюнекера «Меломаньяки» (1902), «Обертоны» (1904), «Иконоборцы. Книга драматургов» (1905) и другие. Ему было о чем поговорить с их автором, который лично знал «божественного Оскара» и перед которым не было нужды изображать «чудовище». Критик помог молодому другу выпустить свою первую английскую книгу «Игра в любви» – сборник коротких «пьес для чтения» в традициях европейского декадентства – увидев в ней проявление оригинального дарования. Однако ее дорога к читателю оказалась непростой. Одних отпугивал аморализм – для пуританской Америки тех лет! – некоторых ситуаций и реплик, других непривычная форма, всех – отсутствие внятных коммерческих перспектив. «Эти пьесы, безусловно, отмечены оригинальностью и необычным талантом, – сообщил Виреку 23 октября 1905 г. глава крупного издательского дома «Doubleday, Page & C°». – Но, к сожалению, я вынужден сказать, что, прочитав их сам и пропустив их через нашу обычную «машину», не чувствую уверенности в том, что мы сможем продать эту книгу, уверенности, которая побудила бы нас сделать вам предложение» .
Даже редакторы передового в литературном отношении журнала «Smart Set» Генри Менкен и Джордж Натан, которые позже будут считаться бунтарями и станут культовыми фигурами американской журналистики, отвергли тексты Вирека, откровенно написав ему: «Мы премного обязаны вам за честь прочтения этих пьес, но они совершенно не подходят для публикации в «Smart Set». Более того, мы не думаем, что в нашей стране есть хоть один журнал, который осмелится их напечатать. Это очень жаль, поскольку ваш стиль отличается редким изяществом. Если вы когда-нибудь напишете что-нибудь менее резкое, мы надеемся, что вы окажете нам удовольствие, показав нам рукопись. Ваша работа исключительно интересует нас» .  Однако, сути дела это не меняло: отказ оставался отказом. «Редакторы всегда хвалили мои произведения и никогда не думали приобретать их», – с горечью суммировал Льюисон собственный аналогичный опыт во «Вверх по течению».
Хьюнекер рекомендовал Вирека в издательство «Moffat, Yard & C°», созданное двумя бывшими сотрудниками крупного издательского дома Scribner’s, который выпустил большинство книг именитого критика. «Это новая, молодая, предприимчивая фирма <…> и оба джентльмена хотят видеть ваш труд, – писал он своему протеже 29 января 1906 г. – <…> Они очень успешно ведут дела, и из этого может что-то получиться. Делайте уступки в рукописи. Жизнь – череда уступок, адаптаций, как говорят биологи. «Все или ничего» – отличный девиз – в печати; в жизни это ведет на эшафот или в сумасшедший дом» . Двумя месяцами раньше Хьюнекер иронически наставлял Вирека, как стать успешным драматургом: «Жертвуйте – особенно в Америке – всеми нотами вызова, восстания против общепринятого и пишите для многоглавого чудовища по имени Публика. Еще до вашего рождения, милый поэт, мир уже был полон и даже набит понятиями о долге, любви, религии, патриотизме. Вы не можете рассчитывать вымести все эти руководящие идеи (в оригинале по-немецки grundideen – В.М.) за несколько лет. Для этого потребуются столетия» .
Нетрудно догадаться, что Вирек не внял совету, поэтому «Moffat, Yard & C°» выпустило все его предвоенные книги – кроме первой, набор которой приобрело весной 1912 г.  Наконец, мэтр «пристроил» рукопись в нью-йоркскую издательскую и книготорговую фирму «Brentano's», глава которой заметил автору: «По-моему, она с гнильцой, но Хьюнекер сказал, что это хорошо, и, думаю, мы должны ее напечатать» . Вскоре счастливый автор держал в руках тонкий томик в твердом красном переплете с золотым тиснением и посвящением Хьюнекеру. Дебют в американской литературе состоялся.
В сборник вошли пять маленьких пьес, почти сценок: четыре бытовых и одна аллегорическая, напоминающая Метерлинка. Краткое предисловие Вирек начал с того, что они написаны не для сцены, пояснив: «Я взял кульминационные моменты воображаемых новелл и облек их в драматическую форму. Этот метод – протест против психологического романа, который на протяжении шестисот страниц так ничего и не говорит»  . По мнению рецензента «Chicago Tribune», любой беллетрист или драматург счел бы такой прием, без предыстории и почти без объяснений, «одновременно достойным восхищения и трудным в исполнении», но «можно без колебаний сказать, что Вирек исполнил заявленное». В пьесках почти нет действия, одни декадентские разговоры – о любви и страсти, верности и неверности. Откровенных сцен нет, но есть «аморальные» положения. Одна замужняя дама встречается с мужчиной наедине. Другая дама постбальзаковского возраста ночью принимает юного любовника и… выпивает яд у него на глазах. Двадцать лет спустя сам любовник, ставший знаменитым поэтом, женится на юной девушке – дочери племянницы отравившейся дамы! – и при этом не возражает против ее встреч с очаровательным юношей. Любовник из третьей пьесы, он же умудренный жизнью муж из четвертой – несомненно, проекция самого автора. По ходу действия выясняется, что все главные действующие лица знакомы друг с другом. Это невольно вызывает в памяти скандально знаменитую пьесу «Хоровод» Артура Шницлера, за творчеством которого Вирек внимательно следил. В рецензии на постановку «Хоровода» в 2000 г. Москве есть отличная характеристика этого произведения, данная одной фразой: «Солдат снимает проститутку, а потом соблазняет горничную, которая после этого оказывается в постели с молодым хозяином, состоящим в связи с одной женщиной, у которой есть муж, тоже изменяющий ей с некой молодой особой, влюбленной в поэта, который увлечен актрисой, заведшей шашни с пожилым графом, в конечном итоге попадающим к той самой проститутке, которую в самом начале снял солдат» . У нашего героя всё не так грубо и прямолинейно, но связь двух замыслов прослеживается.
Особняком стоит последняя пьеса «Бабочка», имеющая подзаголовок «моралитэ». В ней действуют Праведный муж, Неправедный муж, Смерть, страсти, Семь смертных грехов. Праведнику, который считает себя образцовым гражданином, мужем и отцом, является хор «тех, кто мог бы быть», искушая его славой, властью, любовью, страстью и грехом, которых он не знал. Он внезапно понимает, что, сознательно отворачиваясь от них, многое упустил, и готов наверстать это, но за ним приходит Смерть, и он последними словами проклинает собравшихся у одра жену и детей. Неправедного окружают «старые знакомые», как они сами рекомендуются, страсти и грехи, которых он норовит не узнать. Финал тот же – Смерть кладет руку ему на уста.           
Ричард Ле Галлиен, получивший известность в родной Англии и даже знакомый с Уайльдом, откликнулся на книгу доброжелательно, но с некоторым недоумением: «Эти пьески, цинично показывающие жизнь под каким-то неестественным углом и умно, даже блестяще, написанные, едва ли имеют высший смысл». Заметил ли он, что поэт из вирековских пьесок явно приходится «родственником» поэту Фрэнсису Дэрли из рассказа самого Ле Галлиена «Обладательница», включенного в сборник «Расписные тени» (1904), мимо которого его юный друг вряд ли мог пройти?
Другие отзывы на столбцах не только столичной, но и провинциальной печати оказались более положительными. Рецензент «The Buffalo Courier» считал, что «Вирек прямо и в то же время изысканно подходит к проблемам современности. Его персонажи говорят по-ницшеански и наслаждаются эмоциональной гимнастикой. Однако в глубине каждой пьесы лежит большая, жизненная, подлинно человеческая правда». Пользовавшийся общенациональной известностью еженедельник «Mirror» из Сент-Луиса, который сыграл немалую роль в литературной судьбе Вирека, нашел в его опытах «пестрый и гибкий стиль, полный красок, музыки и умственного блеска», престижный нью-йоркский журнал «The Nation» – «литературную форму необычной силы и соблазнительности», «Philadelphia North American» – «тонкие зарисовки характеров с особенным очарованием и пафосом». «Произведения Джорджа Сильвестра Вирека заслуживают особого внимания за оригинальность и художественные особенности», – суммировала «New York Evening Post». Стиль и язык книги тоже снискали похвалу. «Мы находим в пьесах Вирека тот же самый юношеский жар, воображение и оригинальность мысли и выражения, которые вызвали похвалы его стихам», – отмечал нью-йоркский «Town and Country». «Свобода его английской прозы не менее замечательна, чем красноречие его немецких стихов», – утверждал рецензент влиятельного журнала «The Bookman», выпускавшегося издательством «Dood, Mead & C°».
Обозревая полгода спустя на страницах престижного книжного обозрения газеты «New York Times» еще короткий, но уже яркий путь литературный путь Вирека, Уильям Эспенволл Брэдли отметил в «этих маленьких драмах или, точнее, драматических эскизах» «изысканный тон и отрицательные идеалы моральной неустойчивости и анархии, характерные для философской литературы нашего времени», а также «подлинную заботу о своем искусстве как средстве выражения идей» и «чувство стиля». «Следует отметить, – продолжал строгий, но внимательный критик, – что они не достигают полной силы впечатления из-за того, что в них нет никакой глубокой серьезности. Им даже не хватает мрачной, сардонической ноыт настоящего цинизма. Короче говоря, это юношеские опыты автора, слишком недавно познавшего мир для осознания того, что бунт против одной разновидности романтизма увлек его в другую, причем столь же преувеличенную» .  
Сам автор в 1919 г. назвал «Игру в любви» «революционной даже сейчас» и «предшественницей многих пьес, заполонивших ныне маленькие театрики, хотя эти драматические миниатюры, написанные, подобно «Династам» Харди и «Манфреду» Байрона, для представления только в уме, увидели свет рампы лишь в Японии» . Речь идет о пьесе «Минутное настроение», переведенной и поставленной знаменитым режиссером-новатором Каору Осанаи в сентябре 1912 г. на сцене токийского «Субботнего театра». Автор узнал об этом в конце февраля 1913 г. из письма некоего Госо Найто из Сиэттла, который на не слишком правильном английском языке сообщил, что «аудитория интересуется вашим драматическим искусством, равно как и европейскими драматургами Шоу, Зудерманом, Ибсеном» (неплохое, надо сказать, общество) и ждет от него «еще чувствительных пьес». Вирек был настолько поражен, что целиком привел это послание в приложении к книге «Кровь и плоть моя» (MFB, P. 381).
Вскоре после выхода книги, 29 октября 1906 г., поэт и драматург Уильям Вон Муди, творчество которого «в духовном плане содержало в зародыше все или почти все основные идеи и творческие мотивы современной литературы» и было «зеркалом, в котором молодежь могла увидеть смутные контуры будущего» , но отличалось старомодностью формы, подарил Виреку сборник своих стихов. Сделав инскрипт на английском языке, он написал имя адресата по-немецки: «Georg» вместо «George» .  Возможно, это просто описка, но символическая: заманчиво видеть в одной-единственной букве символ балансирования Джорджа Сильвестра между двумя языками и литературами. 
 


  • 1
panzer_papa May 20th, 2011
Вспомнилось Верденбрюкское общество поэтов из "Черного обелиска" Ремарка

molodiakov May 22nd, 2011
Не читал. Но про Американское поэтическое общество дальше будет много занимательного.

panzer_papa May 22nd, 2011
– Если вас интересует реальность времени, – Замечаю я с тайной надеждой, – то я могу ввести вас в некое объединение, где участвуют только специалисты по этому вопросу, а именно – в клуб поэтов нашего возлюбленного родного города. Писатель Ганс Хунгерман развернул эту тему в еще не напечатанной книге, где собрано около шестидесяти стихотворений. Мы можем сейчас же туда отправиться; они собираются каждую субботу, а потом следует весьма приятная неофициальная часть.
– Дамы там присутствуют?
– Конечно, нет. Женщины, пишущие стихи, все равно что считающие лошади. Разумеется, за исключением последовательниц Сафо.
– А из чего же тогда состоит неофициальная часть? – вполне логично осведомляется Ризенфельд.
– Ругают других писателей. Особенно тех, кто имеет успех.

  • 1