Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Джордж Вирек. Годы учения. Нью-Йорк.

Начинаем третью главу жизнеописания Джорджа Вирека под названием «Маленькое чудовище» и его друзья (напоминаю, текст черновой)

             Годы обучения в городском колледже Нью-Йорка (1902-1906) сыграли решающую роль в становлении Вирека и как писателя, и как «человека общества». Тяга к литературе была у него в крови – Джордж Сильвестр в прямом смысле слова вырос среди книг, рукописей и корректур. Однако его литературная ориентация оказалась неожиданной – по крайней мере, для родителей.

Думаю, они все-таки не читали его повесть «Элеонора, или Автобиография вырожденки», написанную, когда автору было шестнадцать лет, и оставшуюся неизданной. Посвященный Эмилю Золя как автору «Нана», манускрипт на немецком языке содержал описание всех известных юному сочинителю – из книг – форм разврата, через которые последовательно проходит героиня, чуждающаяся только «нормального» секса. «Наверно, я единственный, кто помнит первый опыт Джорджа в писании прозы, – вспоминал в 1954 г. друг его отрочества и родственник жены Генри Хайн. – <…> Когда я пришел к нему в гости, он отвел меня в ближайший парк и прочитал новую главу. Помню, что это был беллетризованный пересказ Крафт-Эбинга»[1]. «Слишком надуманно, чтобы быть порнографией», – заключил Элмер Герц, которому автор показал бережно хранимую рукопись[2]. Через полвека после написания он подарил «Элеонору» знаменитому сексологу Альфреду Кинзи, и сейчас повесть, вместе с письмами автора, хранится в архиве созданного им Института сексуальных исследований при университете штата Индиана в Блумингтоне

            Выступая на протяжении почти всей сознательной жизни как пропагандист германской культуры в США и получив известность по обе стороны океана благодаря стихам на немецком языке, Вирек был слабо связан с литературными традициями исторической родины, что сам признавал. Говоря о соотечественниках, он назвал всего троих. Первый – Гейне, воздействия которого в XIX в. в той или иной степени не избежал, наверно, ни один европейский поэт: «Гейне повлиял на мои немецкие стихи, но я не вижу его следов в английских. Лирика Гейне в английском переводе подобна бабочке с оборванными крыльями» (MFB, 199). Второй – Ницше, прежде всего как мыслитель и (а)моралист и затем уже как литератор. Третья – «лесбийская» поэтесса Мари-Мадлен знавшая недолгую, но громкую славу на рубеже веков. Под этим именем выступала в литературе баронесса-генеральша Мария фон Путкаммер, бывшая всего на несколько лет старше Вирека, который еще в колледже внимательно прочитал сборник ее стихов «На Кипре» (1900)[3]. Ровесник нашего героя Федор Степун назвал «томик стихов графини (так! – В.М.) фон Путкаммер, своеобразной предшественницы нашего Вертинского, писавшей под рискованным псевдонимом Марии Магдалины» среди характерных примет быта своей немецкой «декадентствующей» кузины в 1904 г.[4]

Литературными учителями и предтечами Вирек считал Эдгара По, Шарля Бодлера (которого знал по переводам), Оскара Уайльда и Алджернона Чарльза Суинберна – словом, классический «декадентский» набор рубежа веков – с чем были солидарны и его критики. Джордж Сильвестр познакомился с их стихами еще в школе, учась по ним и английскому языку, и поэтическому мастерству, и перевел «Балладу Редингской тюрьмы», которую в 1922 г. включил в свой итоговый немецкий сборник. В конце 1901 г. юноша в очередной раз принялся вести дневник, который «начинался и кончался Уайльдом и Суинберном», однако большая часть восторгов была записана на языке предков. Узнав, что Суинберн жив, он не без труда написал большое послание своему кумиру и искренне удивился, не получив ответа.

            К этому же времени, незадолго до поступления в колледж, относится одна из первых значимых «встреч с великими», которыми так богата жизнь нашего героя. Обожаемый им Оскар Уайльд умер в 1900 г. в парижском изгнании, но годом позже в Нью-Йорке появился его легендарный друг «Бози» – молодой лорд Альфред Дуглас, красавец, аристократ и поэт. «Бози» позже утверждал, что отправился в Новый свет на поиски богатой невесты, о чем Вирек, конечно, не знал. Для него общение с экстравагантным гостем, которому сразу по приезде засвидетельствовал свое почтение британский посол и которого исключили из нью-йоркского клуба «Метрополитен» за «дружбу с нежелательными особами» (лорд посвятил этому инциденту саркастический сонет), было возможностью прикоснуться к «божественному Оскару», как Джордж Сильвестр демонстративно именовал своего кумира на публике. Через несколько лет он шокировал общественность, заявив интервьюеру «New York Times», что «более всего чтит трех людей – Христа, Наполеона и Оскара Уайльда». «Каждый из них является высшим воплощением своего типа – этического, динамического и эстетического», – пояснил он, добавив: «И каждый из них – мученик своего идеала». Вирек считал Уайльда «младшим из классиков», а не «старшим из современников», а потому ему откровенно льстило, когда его называли «лучшим учеником Уайльда в Америке» и «первосвященником культа Оскара». Даже если говорившие вкладывали в это негативный, осуждающий смысл…     

            Юный поэт отправил Альфреду Дугласу (который был старше его всего на 15 лет) письмо, приложил сонет памяти Уайльда[5] и попросил о встрече. Письмо заинтересовало лорда, и он пригласил автора на обед. Папа Фирек настоял, чтобы сын отправился к скандально известному британцу, «похожему на молодого фавна», не один, и тот прихватил с собой одного из школьных товарищей. За столом они говорили исключительно о литературе и читали друг другу стихи. Встреча произвела сильное впечатление на обоих и стала началом долгой дружбы. Через тридцать пять лет Дуглас подарил Виреку итоговое издание своих сонетов «с очень приятными воспоминаниями о нашей первой встрече в Нью-Йорке в 1901 году»[6], а в письме к его биографу назвал своего собеседника «необыкновенным, блестящим молодым человеком, с которым, несмотря на его возраст, можно было говорить о литературе и обо всем остальном»[7]. Памятью встречи осталось стихотворение «Бози» на смерть Уайльда, тут же переписанное им для нового друга, а затем фотография его и Оскара, с которой Вирек не расстался даже тогда, когда, нуждаясь, продал почти весь свой архив[8]. Как мало кто из современников, он высоко ценил литературный дар Альфреда Дугласа, «одного из великих английских поэтов», и неустанно пропагандировал его творчество в США: «Ни Шекспир, ни Мильтон, ни Суинберн, ни Россетти не дали более совершенных сонетов. <…> Как и Эдгар Аллан По, Дуглас оставил нам всего лишь пригоршню стихотворений. Но каждое из них драгоценно»[9].

            С Уайльдом связана первая мистификация, или провокация, Вирека, замеченная в литературных кругах. В июле 1905 г. он напечатал в популярном и солидном журнале «The Critic and Literary World» небольшую статью «Оскар Уайльд жив или мертв?». Осторожный редактор не случайно допустил ее только в «Почтовый ящик»: автор, ссылаясь на неназванных знакомых, совершенно серьезно утверждал, что Уайльд не умер (в его могиле покоится неизвестный парижский клошар[10]De profundis»[11], а теперь отринет надгробный камень и восстанет из мертвых?»[12]. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но московские «Весы», в редакции которых ловили каждое слово о «божественном Оскаре» (в самом первом номере журнала не случайно появилась статья Константина Бальмонта «Поэзия Оскара Уайльда»), вполне могли перепечатать этот слух[13]. Не перепечатали, видимо, только потому, что не имели собственного корреспондента в Нью-Йорке и не следили за тамошней периодикой, считая ее провинциальной с точки зрения «новейших исканий». ), а жив, находится в Нью-Йорке и готовит свое «воскресение», чтобы триумфально вернуться в литературу и в общество, которое посмертно простило ему все грехи или, по крайней мере, готово сделать это, дабы искупить вину перед ним. «Наконец, еще одно доказательство, которое мало значит для суда, но мне кажется важнее всего, о чем говорилось ранее, поскольку оно связано с психологией Уайльда. Разве этот блестящий любитель парадоксов не способен превратить в парадокс самое жизнь и смерть? <…> Разве всё неожиданное и сенсационное не есть та стихия, в которой он любил двигаться в жизни и в искусстве? И разве не будет соответствовать его характеру то, как он до самого конца принимал позу Христа (возможно, кощунственно), особенно в последней книге «

            В колледже Джордж Сильвестр учился примерно так же, как и в школе, но в итоге все-таки получил степень бакалавра. «Я ничему не научился и ничего не знал, – рассказывал он своему биографу тридцать лет спустя. – Мне удалось закончить колледж благодаря силе обстоятельств и снисходительности учителей. Формальное обучение принесло мне мало пользы и никакого вреда – разве что дало некоторую тренировку мозгам. Образование, в том виде, в каком оно сейчас существует, совершенно неправильно. Это лишь трата идей и времени»[14]. «Я провалился по физике, математике, начертательной геометрии и другим наукам, – вспоминал он позже, – но заслужил – возможно, благодаря признанию моих литературных склонностей – такое же снисходительное отношение, которое сейчас все колледжи проявляют к спортсменам. Однажды мне засчитали экзамен, на котором я, кажется, даже не присутствовал, за то, что я написал презрительный сонет об этом предмете» (MFB, 345). По словам Герца, это и была начертательная геометрия… Не лучше обстояли дела и с обязательными по программе иностранными языками – французским, древнегреческим и латынью. Однако президент колледжа Джон Финли, известный в литературных кругах Нью-Йорка, покровительствовал экстравагантному юноше, ценил его одаренность и помогал печататься, хотя вряд ли сочувствовал публично выражаемым пристрастиям своего enfant terrible.

Профессору Льюису Мотту запомнилось, что Вирек «в классных сочинениях всегда отстаивал точку зрения, отличную от общепринятой, явно из духа противоречия, а не из желания найти истину»[15]. Одноклассники посмеивались над его склонностью к франтовству и заботой о безукоризненности пробора, над юношеским позерством и невинным «гениальничаньем», но любили его, поскольку в остальном Сильвестр был приветливым, веселым и верным товарищем. Почти через полвека бывший одноклассник Дэвид Штейнман, ставший видным инженером-мостостроителем, свидетельствовал, что «твои напечатанные поэтические произведения уже тогда вызывали у нас гордость и восхищение», добавив: «я до сих пор бережно храню автограф прекрасного стихотворения, написанного тобой как поэтом нашего класса для выпускной церемонии 1906 г.»[16].

            Оценки «выше среднего» наш герой получал только по английскому языку и литературе, которые преподавал Алексис Ириней Дюпон Кольман, эстет, поэт и полиглот, в 1903 г. переведший на английский язык знаменитую пьесу Мориса Метерлинка «Монна Ванна». Отвечая на его вопрос о трех крупнейших фигурах в английской литературе, Джордж Сильвестр назвал Шекспира, Суинберна и себя. Не сдержав удивления, Кольман почтительно поклонился и поблагодарил ученика за похвальную скромность: себя тот назвал последним. «От него я получил то, в чем более всего нуждался, – симпатию и понимание, – вспоминал Вирек. – <...> Высокий, сутулый, совершенно оторванный от реальности, он отличался полным отсутствием деловых качеств. Академическая жизнь была подлинным пристанищем этого мечтателя и ученого. Кольман приветил меня как существо из своего мира. Хотя в колледже я был странной птицей, и учителя, и одноклассники относились ко мне по-доброму. Я лишь однажды написал стихотворение, представлявшее наш класс, но все четыре года меня снова и снова выбирали «поэтом класса». Я был участником всех изданий колледжа. Передовица в «College Mercury», протестовавшая против исключения «Стихов и баллад» Суинберна из нашей библиотеки, была перепечатана в газетах и чуть не стоила мне исключения. Однако Кольман и другие пришли мне на помощь, и буря улеглась. <…> После выхода «Ниневии» (в 1907 г. – В.М.) я редко видел Кольмана. В годы войны его сердце обливалось кровью за Францию, мое – за Германию. Мы не ссорились, но и не искали общества друг друга. <…> Иногда я думал, что надо бы повидать его, но подавлял порыв. Было успокаивающее ощущение, что он где-то ждет меня. Теперь, когда он умер, сердце сжимается от ощущения пустоты» (MFB, 345-346).



[1] ВЭМ. Рихард фон Крафт-Эбинг (1840-1902) – австрийский и немецкий психиатр и сексолог, исследователь сексуальных девиаций и автор популярной книги «Половые психопатии».

[2] Gertz. P. 34.

[3] Принадлежавший Виреку экземпляр: ВЭМ. Подробнее: Alix North. Marie-Madeleine (aka Baroness Von Putkammer), 1881-1944 // Isle of Lesbos // http:www.sappho.com/poetry/m_madeln.html.

[4] Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 108.

[5] Опубликован в немецком варианте сборника «Ниневия и другие стихотворения».

[6] Частное собрание (Великобритания).

[7] Gertz. P. 35.

[8] Robert Warwick <GSV>. The Love That Dared Not Speak Its Name // AA. Vol. 4. № 15. Р. 102-103.

[9] Там же. Р. 107-108.

[10] Фантастические сведения о последних годах жизни и обстоятельствах смерти и похорон Уайльда появлялись и в русской прессе, но были опровергнуты: Гидони А. Смерть Оскара Уайльда // Аполлон. 1912. № 2. С. 36-41. Cм.: Павлова Т.В. Оскар Уайльд в русской литературе (конец XIX – начало ХХ в.) // На рубеже XIX и ХХ веков. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1991. С. 121-122.

[11] Из глубины (лат.). Эта книга Уайльда, впервые опубликованная (не полностью) в 1905 г., известна также как «Тюремная исповедь».

[12] Is Oscar Wilde Living or Dead? // The Critic and Literary World. Vol. 47. № 1 (July 1905). P. 86-88. Первоначально на немецком языке: Oscar Wilde Redivivus // Berliner Tageblatt. 1905. 15.05.

[13] В «Весах» были напечатаны 5 произведений Уайльда, 9 рецензий на русские переводы его книг, 12 рецензий на иностранные книги Уайльда и о нем, а также обзоры посвященных ему материалов русской и зарубежной прессы: Павлова Т.В. Цит. соч. С. 111-114.

[14] Gertz. P. 42.

[15] Цит. по: Gertz. P. 40.

[16] ВЭМ.       

 



?

Log in

No account? Create an account