Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Дмитрий Шестаков - последний ученик Фета. Биография. Часть 2.

Ровесник Зинаиды Гиппиус, в истории литературы Шестаков остался «заживо похороненным» в предшествующей эпохе, среди «предсимволистов», ставших своего рода связующим звеном между разношерстным поколением «восьмидесятников» (Минский-Фофанов-Льдов) и более монолитным поколением «декадентов» (Сологуб-Бальмонт-Брюсов).

 

Дмитрий Шестаков. Фото конца 1900-х. Пересъемка начала 1970-х. СВМ

«Паспортный» возраст значил немного: по времени рождения и те, и другие принадлежали в основном к 1860-м годам, а их творчество так или иначе развивалось в русле «новых веяний» и «новых исканий». Однако родившиеся в первой половине 1860-х, успели дебютировать в начале 1880-х, а наиболее талантливые и удачливые составили себя «имя» в литературе на протяжении этого десятилетия и к моменту дебюта «старших символистов» в первой половине 1890-х годов уже были «мэтрами». Показательна судьба Фофанова: в начале 1900-х «декаденты» относились к нему с подчекрнутым уважением, признавая в нем не только все еще очень популярного и признанного поэта, но и одного из своих предшественников, а он отзывался о них насмешливо и порой грубо. Родившимся в конце 1860-х и не ставшим «декадентами» выпала по-своему трагическая участь – в сравнительно молодом возрасте оказаться если не «за бортом», то в стороне от «столбовой дороги». Исключение представлял, пожалуй, только Бунин (на год младше Шестакова), дебютировавший как поэт, но «вовремя» перешедший на прозу. Остальным если и удавалось добиться известности и признания, то лишь на короткое время, за которым следовало неизбежное забвение. Именно такова была литературная судьба Даниила Ратгауза (1868-1937), оставшегося в памяти потомков только благодаря романсам Чайковского и других композиторов на его стихи; Владимира Жуковского (1871-1922), выдвигавшегося на первый план среди молодых поэтов «нововременской» критикой; переводчика Горация Петра Порфирова (1870-1903) и даже несравненно более талантливого Сергея Сафонова (1867-1904). Сафонов и Шестаков, при всей их непохожести друг на друга, выделялись в своем поколении масштабом поэтического дарования и близостью к «новым исканиям». Именно Сафонова выделил Брюсов среди поэтической молодежи «Вечеров Случевского», а мотивы Шестакова («Нас кони ждут! Отдайся их порывам….») неожиданно звучат у молодого Блока. Но в лагере символистов их не приняли, а «проситься» они не хотели.
С литературными, в том числе символистскими, кругами Шестакова связывал Перцов, не только близкий друг, но и активный участник «литературного процесса». 14 апреля 1926 г., получив от Перцова машинописный сборник его избранных стихотворений, Шестаков писал жене: «Меня очень тронула… верная дружба П.П. Перцова. У меня вообще не так много было в жизни друзей, потому что я схожусь с людьми как-то тяжело (может быть, это и лучше: не обесцениваю дружбы). Но, когда были, то верные» (копия: СВМ). Учитывая роль Перцова в жизни и литературной судьбе Шестакова, необходимо сказать о нем несколько подробнее.
К середине 1890-х годов Перцов уже был известен в литературных кругах – сначала родной Казани, потом Петербурга – как журналист и литературный критик, «сменивший вехи» от народничества к «новым течениям», как называл их проделавший схожий путь Мережковский. Перцов переписывался с Фетом, бывал у Майкова и Полонского, дружил с Мережковским и в то же время был связан с народническими идеологами Михайловским и Иванчиным-Писаревым. Именно широта взглядов и эклектичность литературных и эстетических воззрений позволяли Перцову выступать в качестве «собирателя» и даже «объединителя» тех или иных литературных сил, пусть только на время. Результатом стал составленный им сборник "Молодая поэзия. Сборник избранных стихотворений молодых русских поэтов", выпущенный в 1895 г. в Петербурге. Книге суждено было стать одной из важнейших вех в истории русской поэзии, хотя тогда об этом едва ли кто догадывался (5). Много позже Перцов вспоминал:
«Еще в Казани осенью 1894 г. мне пришла в голову мысль составить хрестоматию лучших стихотворений молодых поэтов – представителей новой полосы русской поэзии и таким образом подвести этой «школе» некоторые итоги. Я стал рыться в толстых и иллюстрированных журналах последних лет, просматривать бесчисленные сборники стихов и делать выписки» (6).
В книгу вошло семь стихотворений Шестакова, но тот же Брюсов – и то после долгих колебаний составителя – был представлен всего одним. Сборник вызвал бурную и оживленную полемику, однако помещенные в нем стихи Шестакова сколько-нибудь заметного внимания критики – ни доброжелательного, ни недоброжелательного – не привлекли.
Заканчивая книгу, а может, уже посылая ее другу, Перцов написал "Послание к Д.П. Шестакову". Готовя его к так и не состоявшейся публикации в журнале ИРЛИ "Русская литература" около 1970 г., Л.К. Долгополов писал:
«Послание интересно тем, что содержит наблюдения над литературной жизнью конца XIX века. Перцов приводит здесь почти полный перечень поэтов того времени, – уже одно это побуждает нас отнестись к его произведению со вниманием. Он перечисляет поэтов вплоть до самых незначительных; он играет именами и рифмует их со вкусом и мастерством. Здесь еще все перемешано: Брюсов стоит рядом с Мазуркевичем, Бальмонт – с Цертелевым, Мережковский – с Порфировым. Еще не выделились в самостоятельную группу символисты, не прочертили границы между собой и восьмидесятниками. Это 1895-й год: пока не ясно, за кем будущее – за Брюсовым или за Шуфом. Но все они пишут стихи и печатают их. И вот они попадают в общий перечень. В этом также ценность послания, оно – исторический памятник эпохи, когда старое и новое мирно сосуществуют» (СВМ).
В восприятии читателей-современников, а затем и исследователей-филологов Шестаков как поэт оказался заключен в тесные рамки именно этого короткого промежутка «литературного времени».
Хронологически поэтическое творчество Шестакова распадется на два периода: 1888-1914 гг. и 1925-1934 гг., в перерыве между которыми он вообще не писал стихов. Перцов сообщает, что Дмитрий Петрович писал стихи уже в гимназические годы, но самые ранние из дошедших до нас датированы 1888 г., когда он уже учился в университете. Набравшись смелости, юный автор послал их Фету, которого боготворил. Конечно, это еще juvenilia, в них немало банальных образов и даже погрешностей против формы и размера, но в целом их можно признать «выше ординара» (с поправкой на время написания и возраст автора), иначе пожилой, часто болевший и погруженный в собственные литературные труды Фет, едва ли бы стал уделять им столько внимания, поправлять их и рекомендовать в печать. Из 3 сохранившихся писем Фета видно, что маститый поэт не просто проявил внимание к опытам безвестного казанского студента (на первое письмо от 30 ноября 1888 г. он ответил 6 декабря, т.е. без промедления) и сказал ему слова одобрения, но отнесся к присланным стихам серьезно и достаточно критично.
Юный поэт был счастлив отзывом учителя и 12 декабря 1888 г. писал ему: «Как, какими словами выразить мне ту глубочайшую благодарность, какою я обязан Вам за Ваш столь же скорый, сколько и обязательный ответ на мое письмо? Как передать радость, охватившую меня при чтении Вашего лестного отзыва о моих стихотворениях? То, что Вы изволили высказать о достоинствах содержания их, побудит меня к дальнейшему совершенствованию на поэтическом пути, дает мне новые силы, вдохнет новую смелость. <...> Я как драгоценность сохраню Ваше письмо от 6 декабря не потому только, что оно содержит столь лестный отзыв одного из любимейших моих поэтов о моих стихотворениях, но еще более потому, что оно дает советы, необходимые для начинающего поэта» (копия П.Д. Шестакова: СВМ). К сожалению, это письмо Фета не сохранилось. Кстати, Перцов вспоминал, что тогда же читал стихи Шестакова Майкову и Полонскому, составлявшим вместе с Фетом «лирический триумвират», но оба «мэтра» разбранили их (7).
Фет советовал своему корреспонденту «не торопиться» с публикацией (из посланных ему стихотворений Шестаковым было опубликовано лишь несколько, и то наиболее поздних), но уже в марте 1891 г. «дал добро» на издание отдельного сборника (это письмо также не сохранилось, но его содержание было известно П.Д. Шестакову). Однако, в отличие от большинства современников, при первой возможности стремившихся выпустить книгу, Дмитрий Петрович предпочел повременить: его первый и единственный сборник вышел в самом конце 1899 г., когда автору уже исполнилось тридцать лет. Возможно, первым этапом подготовки к изданию стала беловая тетрадь 'Стихотворения Дмитрия Шестакова // Казань // 1898', ныне находящаяся в НИОР РГБ.
Сборник открывался написанным еще в 1891 г. посвящением Фету («Твой ласковый зов долетел до меня…»), которое, несомненно, имело программный характер. В него вошли лучшие, уже не ученические, стихотворения 1890-х годов; на его основе Л.К. Долгополов составил подборку Шестакова для упомянутого тома «Библиотеки поэта», на нем же и основывается место Шестакова в сознании современных любителей и знатоков поэзии, которое можно определить словами «скромное, но достойное».
Инициатива выпуска книги принадлежала Перцову, обозначенному на титульном листе в качестве издателя; он принимал непосредственное участие в составлении сборника и, видимо, даже правил тексты. Вкусу Перцова Шестаков доверял безусловно, сообщал ему свои стихи по мере написания и почти всегда соглашался с предлагавшимися им поправками. «И во владивостокский период отец продолжал по-старому посылать П.П. Перцову все свои новые стихотворения: на многих авторских подлинниках стихотворений этого периода имеются пометки: «П.П.П. заказным такого-то числа»» (письмо П.Д. Шестакова Л.К. Долгополову от 22 февраля 1972 г.: СВМ).
Книга была выпущена небольшим тиражом 300 экз., прошла практически незамеченной, но стала большой редкостью. Когда Шестаков лишился последнего, авторского экземпляра книги, Перцов в декабре 1931 г. послал ему свой (может, даже единственный) с надписью «Многоуважаемому автору на добрую память от неизменного поклонника П.П.» (цит. по письму П.Д. Шестакова Л.К. Долгополову от 4 января 1970 г.: СВМ). К сожалению, местонахождение этого экземпляра, хранившегося у П.Д. Шестакова, в настоящее время неизвестно. Также неизвестно, где находится экземпляр, подаренный С.П. Шестакову с надписью «Дорогому брату и собрату»: он также находился у П.Д. Шестакова, а затем был подарен им Л.К. Долгополову (у которого автор этих строк и видел его), но пропал после кончины последнего. За дчетверть века собирания русской поэзии конца XIX – начала ХХ вв. я ни разу не встречал этот сборник в продаже и видел его только в одном собрании.
На фоне поэтических новинок 1900 года – "Иллюзий" Фофанова, "Тишины" Бальмонта и "Tertia vigilia" Брюсова – "Стихотворения" Шестакова явно потерялись, хотя о них с похвалой отозвался Вл. Соловьев: "Очень тронут Вашим напоминанием о Фете. Веяние его почудилось мне и в Ваших стихах, которые проглотил с отрадою" (копия: СВМ). В том же году Шестаков посвятил Соловьеву два стихотворения: одно, видимо, послал вместе с книгой, другое стало откликом на его безвременную кончину полгода спустя.
Единственная опубликованная рецензия принадлежала… самому издателю, ради приличия укрывшемуся за «прозрачным» псевдонимом «П. Казанский», вполне понятным для посвященных (8). В 1900-е годы, даже живя в Константинополе, Дмитрий Петрович продолжал печататься в столичной периодике, но чаще выступал как критик: поэтическое творчество заметно пошло на убыль. С 1914 г. Шестаков вообще перестает писать стихи и не пишет их целое десятилетие, на которое как раз и приходятся едва ли не самые трагические события русской истории ХХ века.
Об отношении Шестакова к политическим событиям его времени мы почти ничего не знаем, а в его поэзии эти темы вообще никак не отразились. Только переезд во Владивосток и восхищение красотой природы Приморья, где он решил остаться надолго, вызвали новый, неожиданный творческий взлет. По возвращении в Казань в конце 1931 г. Шестаков еще некоторое время, как бы по инерции, продолжал писать стихи, но количество их не превышает нескольких десятков («Сестры», последнее из известных стихотворений датировано 16 декабря 1934 г.). Вспоминая друга, Перцов упомянул, что «на вечерней заре последовал новый расцвет его дарования» (9). Эти строки были опубликованы в 1933 г., еще при жизни поэта, но ни до того, ни после, вплоть до 1970 г., ни одно из поздних стихотворений Дмитрия Петровича так и не появилось в печати.
«Неизвестный Шестаков» достоин внимания сразу по многим причинам. Помимо несомненных литературных достоинств, стихи и личность Шестакова представляют немалый интерес в контексте эпохи. Ученик Фета и последователь Фофанова, он как бы прошел мимо символизма (влияние которого, может быть, заметно в его стихах 1900-х годов, но никак не 1920-1930-х годов), не говоря уже об акмеизме, футуризме и прочих «измах», и полностью проигнорировал «будни советской недели». Полная «выключенность» Шестакова из литературного процесса этих лет порой приводила к курьезным ситуациям. Работая в начале 1970-х годов над статьей о нем для Краткой литературной энциклопедии, Л.К. Долгополов определил его, в соответствии с дефинициями, принятыми в энциклопедических изданиях, как «русского поэта», на что получил следующий ответ из редакции: «При тех временных и географических границах, в которых жил Шестаков, мы должны указать в дефиниции, что он «рус. сов. поэт» <выделено в оригинале – В.М.>. Мы не даем такой дефиниции только в исключительных случаях – при особом отношении к советской власти. Поскольку я не могу судить, как было в данном конкретном случае, прошу Вас дать необходимые пояснения в тексте» (письмо М.Н. Хитрова Л.К. Долгополову от 4 января 1973 г.: СВМ). Называть Шестакова, не напечатавшего ни одного стихотворения при советской власти, «русским советским поэтом» было бы странно, но определить литератора, жившего и писавшего (пусть «в стол») при этой власти целых двадцать лет, никаким иным образом не дозволялось, если он не был «явным врагом» вроде Гумилева или Замятина. Впрочем тот же Замятин и по характеру своего творчества, и, главное, по месту в литературном процессе, вне всякого сомнения, был писателем куда более «советским», нежели Шестаков, который в итоге так и остался «русским поэтом».
Однако его стихи, писавшиеся в эпоху Маяковского и Пастернака, «когда стал стих сложней, чем танк», по ироничному замечанию Игоря Северянина, не кажутся анахронизмом. Демонстративный отказ Шестакова от поэтических новаций последующих поколений сделал его маргиналом в литературном процессе, но доказал жизнеспособность традиционных поэтических форм XIX века, в первую очередь, лирического фрагмента, в разработке которых ему принадлежит видное место.
Поздняя лирика Шестакова, как и ранняя, ориентирована на Фета периода "Вечерних огней", а также на Тютчева, но Тютчева еще не переосмысленного и не перетолкованного символистами. В раннем творчестве Шестакова влияние Фета определило и восторженное по настроению, но несколько приглушенное по силе выражения любование природой, и демонстративный отказ от гражданских, урбанистических и прочих «нелирических» мотивов. В поздних стихах находим еще и своеобразный пантеизм, чувство полного приятия окружающего природного (не социального!) мира и слияния с ним, а также ощущение гармонии, душевной молодости, здоровья и радости жизни, несколько скорректированное тютчевской темой «закатной любви».
Реальная, биографическая мотивированность этой темы волновала уже Л.К. Долгополова, который прямо обратился с таким вопросом к П.Д. Шестакову. Сын поэта уверенно отвечал: «В жизни моего папы во владивостокский период не было никаких фактов, которые могли бы быть реальной (непосредственной – совпадающей по времени с периодом творчества) основой любовных стихотворений <...> Мне думается, не исключена возможность, что некоторые из заинтересовавших Вас стихотворений могли быть своего рода поэтическим сопереживанием автора, отличавшимся исключительной деликатностью в отношении чувств других людей, всего того, что принято относить к личной жизни другого, хотя бы и близкого родственника. Возможно, «виновником» иногда мог быть и Ваш покорный слуга»; «Когда я сообщил жене о моем ответе на Ваш вопрос о реальных переживаниях, лежащих в основе любовных стихотворений владивостокского периода, она вполне резонно заметила: «Почему же ты не написал Леониду Константиновичу о том, что твои родители были идеальной супружеской парой, что Дмитрий Петрович был прекрасным семьянином, любящим, верным супругом и заботливым отцом?». Вероятно, жена права: я должен был сказать и об этом» (письма от 2 декабря 1969 г. и 4 января 1970 г.: СВМ). За отсутствием иных сведений эту информацию можно признать исчерпывающей, тем более, ее косвенно подтверждает, например, стихотворение 1926 г. «Не думай, друг, что я пылаю: // В чужой восторг я рад вникать...». Видимо, поэтому «закатная любовь» в стихах Шестакова не окрашена в трагические тона, хотя и не лишена «элегической» грусти. «На склоне дня прекрасней день, / Под вечер жизни глубже радость», – эти строки одного из поздних стихотворений можно назвать лейтмотивом заключительного периода его творчества
С Фетом Шестакова роднили и религиозные убеждения, молчаливо отвергавшие христианство ради мистического, радостного пантеизма. В сознательном возрасте Дмитрий Петрович не считал себя христианином, не ходил в церковь, не соблюдал обряды и не принимал дома священников, а также по мере возможности старался уклоняться от общеуниверситетских молебнов и прочих церемоний, из-за чего имел осложнения и даже неприятности по службе в дореволюционные годы (жена его Александра Никитична была верующей христианкой, хотя и чуждой какого-либо фанатизма). Как вспоминал сын поэта, законоучитель в казанской гимназии публично с осуждением говорил ему: «Все вы, Шестаковы, безбожники» (СВМ). Замечу, что и слово «бог» в рукописях «для себя» Дмитрий Петрович, как правило, писал с маленькой буквы.
С Тютчевым позднего Шестакова роднит пристрастие к малым формам, к «лирическим фрагментам», которые, являясь частицами целого, одновременно имеют сугубо самостоятельную ценность и не кажутся осколками прекрасной разбитой вазы. Это короткие, строго организованные и лаконичные миниатюры, которые легко объединяются в циклы и значимы сами по себе. Поздние стихи Шестакова – своеобразный лирический дневник, записи в котором не связаны между собой, но проникнуты общим настроением, общей позицией автора по отношению к окружающему его миру. Это – и автопортрет поэта, чистого, целомудренного, целеустремленного и на редкость гармоничного человека, что особенно важно с учетом скудости биографических сведений о нем.
Сборник 1939 г., подводящий итоги творчества Шестакова, содержит 141 стихотворение (в том числе несколько переводов); тексты распределены по пяти циклам 'Владивостокские ямбы', 'Миги', 'Из старых тетрадей', 'На склоне дня' и 'На встречные темы'. Все стихотворения, за исключением третьего цикла и нескольких в пятом, относятся к владивостокскому периоду. Составил эти циклы, очевидно, Перцов, поскольку в некоторых стихотворениях имеется его правка, – мы можем установить это на основании сохранившихся рукописей Шестакова. Однако, учитывая совершенно особую роль Перцова в литературной судьбе Шестакова (включая обстоятельства составления и издания сборника 1900 г.), публикатор счел необходимым сохранить в основном тексте варианты друга-редактора, поместив авторские в примечания. Сборник включает всего лишь около половины написанного Шестаковым в 1925-1934 гг., а среди текстов, оставшихся за его пределами, также много заслуживающих внимания.
(Окончание следует)

 



?

Log in

No account? Create an account