Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Книги Джорджа Вирека-16: Блики великих (1930)

В предыдущих сериях мы рассказывали об успехах Вирека на ниве беллетристики. Теперь - слово правды.
««Ваша профессия?» – спросил таможенник. «Охота на львов, – ответил я. – Охота на львов в Европе». Он посмотрел на меня с недоверчивой улыбкой. «Вы правы, – заметил я. – Я вас обманываю. Я охотник лишь в том смысле, в каком апостолы были рыбарями. Они – ловцы человеков. Я охочусь за душами»». Эти слова принадлежат не проповеднику, а журналисту. Они открывают объемистый том «Блики великих», в который «интервьюер класса люкс» Джордж Сильвестр Вирек собрал свои лучшие трофеи за восемь лет «охоты на крупную дичь» после того, как в 1922 г. стал специальным корреспондентом газетного концерна Уильяма Рандольфа Херста.

SAVE1751

По мнению вирековского биографа Элмера Герца, «у них было много общего – жажда влияния, безграничный оппортунизм, любопытство к тайнам частной жизни (которое в случае Хёрста опускалось до вульгарности), любовь к риторике, способность к самообману или, как минимум, к самооправданию». «Однако работать на Хёрста означало работать в вакууме, – признался Вирек. – Ни одна важная персона не откликнулась на мои статьи, хотя их регулярно читали более десяти миллионов человек».
В сентябре 1922 г. Вирек с женой и сыновьями отправился в Европу как "спецкор" хёрстовского концерна, который обещал ему по 500 долларов за каждое опубликованное интервью плюс разрешение позже перепечатывать их в своем журнале "American Monthly". С этого вояжа, продолжавшегося более полугода, начался новый этап журналистской деятельности Джорджа Сильвестра и его новая слава. Большая часть его интервью и статей, отличавшихся тематическим разнообразием, появилась в хёрстовской газете «New York American» (1922-1932), а также в двух журналах – двухнедельнике Джорджа Лоримера «Saturday Evening Post» (1926-1930) и еженедельнике Бернарра Макфаддена «Liberty» (1927-1939).
Репутация защитника «германского дела» в Америке открыла Виреку дорогу к ключевым фигурам поверженной империи Гогенцоллернов и новой, республиканской Германии. В числе его собеседников оказались кронпринц Вильгельм и баварский кронпринц Рупрехт, считавшийся после смерти своего отца «королем без короны», фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, избранный в 1925 г. президентом страны, и его ближайший помощник генерал Эрих фон Людендорф, примкнувший к правым радикалам, канцлер Вильгельм Маркс, соперничавший с Гинденбургом на выборах, глава Рейхсбанка при кайзере Карл Гельферих и два его республиканских преемника – Рудольф Хавенштейн и Яльмар Шахт, прозванный «Зигфридом германских финансов». Главным трофеем оказался «августейший кузен» – бывший кайзер Вильгельм, нашедший убежище в Нидерландах, где он жил в замке Доорн на положении почетного гостя и одновременно пленника. Кто еще попал в его коллекцию?
Бывшие, действующие и будущие главы государств и правительств: бельгийская королева Елизавета, Бенито Муссолини, Рамсей Макдональд, Жорж Клемансо, Аристид Бриан. Герои войны – маршалы Фердинанд Фош и Жозеф Жоффр. Великий князь Александр Михайлович. Культовые фигуры эпохи: Бернард Шоу, Зигмунд Фрейд, Альберт Эйнштейн и Генри Форд (единственный американец в книге) – интервью с ними перепечатываются до сих пор. Физиологи и сексологи: Ойген Штейнах, Серж Воронофф, Магнус Хирфельд. Среди литераторов и философов преобладают германоязычные: Герман Кайзерлинг, Герхард Гауптман, Артур Шницлер – или не замеченные в антигерманских настроениях: Анри Барбюс, Израэль Зангвилл, Фрэнк Гаррис. Идейный противник всего один – Эмиль Людвиг, автор разоблачительной книги о кайзере.

Glimpses-Cov

Кого и чего нет в «Бликах великих»? Нет самого знаменитого – на сегодняшний день – вирековского интервью, взятого в начале 1923 г. у баварского националистического агитатора Адольфа Гитлера. Персонаж был настолько неизвестен, что статью о нем наш герой не смог никуда продать и напечатал – чтобы материал не пропадал – в собственном журнале; сейчас этот выпуск «American Monthly» не найти ни за какие деньги. Нет злободневных интервью 1923 г. по поводу французской оккупации Рура и последствий Версальского «мира», среди критиков которого оказались лидер британских лейбористов Филипп Сноуден и бывший итальянский премьер Франческо Нитти. Почему-то нет появившихся в печати до выхода «Бликов» бесед с Томасом Манном о психоанализе и с папой римским Пием XI. Наконец, нет интервью со Сталиным и Крупской («мадам Ленин»), за которыми он в 1929 г. ездил в Москву, но вернулся с пустыми руками - не получил оных и возненавидел коммунистов.
В чем секрет успеха этих интервью, засвидетельствованный перепечатками и гонорарами?
Вирек находил дорогу к людям, чьи имена гарантировали интерес читателя, и умел расположить их к себе содержательным разговором. Его «коньком» были не политика или экономика, хотя приходилось говорить и об этом, но «философия жизни», «биение пульса эпохи», поскольку «люди, с которыми я беседовал и чьи мысли записывал, виделись мне вспышками великого Мирового Мозга». Обращаясь в 1928 г. с просьбой об интервью к сенатору Уильяму Бора, он подчеркнул, что «интересуется прежде всего душой, подлинным я». В данном случае это не сработало: Бора неизменно предпочитал политические темы – хотя Джордж Сильвестр умел «разговорить» любого собеседника. Венценосцы и маршалы, премьеры и финансисты были не прочь пофилософствовать. С кайзером он беседовал не о войне или революции, с Александром Михайловичем – не о Распутине или зверствах большевиков, с Фордом – не об автомобилях или менеджменте. Точнее, не только об этом, поскольку приходилось помнить о читателе. Кроме того, как человек известный и не отличавшийся излишней скромностью, Вирек побуждал (заставлял?) воспринимать себя не как репортера, механически фиксирующего речь «великого», но как равноправного или почти равноправного собеседника.
В результате сильные мира сего открывались с неожиданной стороны, а интервью становились эксклюзивными, хотя от спрашивающего требовались выдержка и находчивость. Восьмидесятисемилетний Клемансо поначалу сделал вид, что не давал согласия на встречу, хотя она была заранее согласована. Когда гость предъявил их телеграфную переписку, «Тигр» стал жаловаться, что репортеры всегда искажают его слова, поэтому он не дает интервью. Вирек пояснил, что это было обычным приемом старого политика и, не будем забывать, опытного газетчика. «Я не хочу обычного интервью, – воскликнул наш герой, держа в руках лист с вопросами о «философии жизни». – Я не журналист, я поэт». «Поздравляю, – ответил хозяин, «отвесив поклон с величественным достоинством ворона». – Я позитивист, а не поэт». Тогда Вирек попросил его оставить автограф на сборнике философских эссе, которые «Тигр» сочинял, удалившись от дел. Разговор перешел на немцев, затем на войну и на ответственность кайзера за нее, но гостю удалось повернуть беседу в сторону Гёте. Клемансо поведал, что в молодости перевел «Фауста» стихами, но не думал о публикации, «поскольку не претендую на лавры поэта – я материалист». «Быть философом», – ответил он на вопрос, что есть «высшее достижение человека», а «высшим счастьем» назвал то, «когда тебе не надоедают». «Открыл ли он душу, – спросил себя Вирек, – или просто играл со мной в тигры-мышки?».
Кто открыл ему душу? Скептик Шоу в семьдесят лет объявил себя адептом «творческой эволюции», понимаемой как «научная религия». «Цивилизация не может жить без религии», – пояснил он, добавив с привычной парадоксальностью: «Я могу вообразить себе спасение без бога, но не без религии». Недостаток религиозности есть причина всех бед человечества: «Механистическое учение дарвинизма разрушило религию, не дав ничего взамен. Оно придало научный вид моральному и политическому оппортунизму и беспощадному милитаризму». Семидесятилетний кайзер назвал недостаток веры причиной поражения Германии: «Мы должны делать всё, что в наших силах и доверять Господу. Маловер не способен ни на то, ни на другое». Крайнюю скептическую точку зрения выразил Эйнштейн: «Человек не бессмертен. Со смертью все заканчивается». По мнению Форда, все люди – часть Мирового, Вселенского Мозга, которым Высший Разум шлет «волны или послания»: «Существует Великий Дух. Назовите его Творческой Эволюцией или Мировым Разумом, Коллективным Сознанием или Богом. Именно он определяет наши поступки и мысли». «Я чувствую, что никогда ничего не делал по своему желанию, – добавил самый знаменитый self-made man тогдашнего мира. – Внешние и внутренние невидимые силы всегда толкали меня вперед». Затем мастер инноваций, считавший своим величайшим современником Эдисона, заявил: «Вера – не более чем высохший след былого знания. Наши отдаленные предки знали. Они обладали знаниями, которые мы утратили. У нас есть только память. Мы говорим, что «верим», но когда-нибудь сможем снова сказать, что «знаем». Человечество возвращается назад. Наука заново открывает потерянные истины»
Автомобильный король не считался мастером парадоксов, но его высказывания звучали неожиданно. Обладатель двух миллиардов тогдашних долларов спокойно, без желания произвести впечатление, сказал, что золото – «самая бесполезная вещь в мире». «Ваши друзья банкиры не согласятся с вами», – заметил Вирек. «Я мало что знаю о банкирах и банках, – парировал собеседник, бывший излюбленной мишенью обличительной литературы. – Мой бизнес – делать машины, а не деньги. Меня интересуют не деньги, но те реальные вещи, символом которых они являются».
Собранные под одной обложкой, интервью заметно отличаются друг от друга. Лишенный возможности по протокольным причинам прямо цитировать Гинденбурга, Вирек мог вложить в его уста лишь фразы вроде «В здоровом теле – здоровый дух» (они говорили о пользе физического воспитания), компенсировав это изложением собственных впечатлений. Словоохотливый Муссолини не только изложил гостю взгляды на актуальные проблемы, включая отношения труда и капитала (их синтез – «главная заслуга фашизма») и жилищный вопрос («пусть трудящиеся живут в красивых домах»), но и авторизовал свою прямую речь.

Mussolini

Жоффр ограничился светской беседой. Фош изучил предложенные вопросы и коротко ответил на них, а при второй встрече продиктовал текст для цитирования. Если кронпринц Вильгельм лишь походя коснулся политических проблем, то Рупрехт обстоятельно изложил свое мнение о прошлом, настоящем и будущем страны. Рассказ о нем Вирек завершил любопытным фактом: баварский кронпринц был… законным королем Англии; во всяком случае таковым его считали легитимисты-якобиты. «Это верно, что с материнской стороны я нахожусь в родстве со Стюартами по двум разным линиям, – заметил тот, – но не намерен посягать на трон короля Георга».
Вирековские интервью отличаются от того, что мы понимаем под этим словом сегодня. Это не стенографическая запись беседы, в которой отсутствует личность интервьюера, но субъективный портрет говорящего, каким его увидел спрашивающий, хотя и с большим количеством закавыченной прямой речи. Они более аккуратны и достоверны, чем повлиявшие на них «Современные портреты» Фрэнка Гарриса, о которых издатель Эмануэль Халдеман-Джулиус заметил: «Всё, что он писал о великих людях своего времени, верно по духу, даже если он вкладывал в их уста собственные слова. Если они не говорили дословно то, что Гаррис приписывал им, то вполне могли сказать. Читая его, вы видите живого человека, пусть даже в картине есть неточности». «Портретист» обещал Виреку включить его в свою галерею, но не сдержал обещание. Зато наш герой поместил Гарриса в общество знаменитейших людей эпохи, хотя его репутация была окончательно погублена скандальной автобиографией. Как и Гитлером в 1923 г., хёрстовские газеты таким «великим» не соблазнились.
Джордж Сильвестр имел полное право выставить на «Бликах» свою фамилию в качестве единственного автора, но позаботился о том, чтобы большая часть текстов была просмотрена и одобрена «великими». Лишь беседа с Клемансо «опубликована без специального разрешения», поскольку «Тигр никогда не авторизует интервью». В шести случаях он отметил, что публикация санкционирована собеседником. В пяти это мотивировалось политическими соображениями: кайзер, Муссолини, Гинденбург, Рупрехт и Людвиг, беседа с которым получила исчерпывающий подзаголовок «дуэль». Шестой случай – Бернард Шоу – заслуживает более подробного рассказа.

Shaw

Каждому «блику» предшествует авторская преамбула. Во вступлении к очерку о Шоу, которым открывается книга, находим неожиданные слова героя: «Не пишите, что я авторизовал публикацию данного интервью. Я этого не делал. Если вы поставите меня в трудное положение, я всегда могу заявить: «Вы знаете Вирека – он поэт, в высшей степени одаренный творческим воображением». Однако вы можете сказать: «Бернард Шоу прочитал каждое слово в этом интервью. Он потратил всю Пасху на то, чтобы выправить его. Оно выражает его философию жизни; оно раскрывает его завещание человечеству». Можете также добавить (если хотите): «Мне очень стыдно за статью в ее нынешнем виде. Но она в большей степени принадлежит Шоу, нежели мне»». Рядом портрет говорящего с дарственной надписью спрашивающему: такими «сертификатами подлинности» украшена значительная часть очерков (интересно, где сейчас оригиналы?). За ним следовала фотография машинописи одной из страниц интервью с густой правкой Шоу. Что это значило?
Вирек не отличался протокольной точностью в воспроизведении речи собеседников, если те не заботились об этом сами, как Фош. В ходе одних встреч он делал записи, но потом сам не мог разобраться в них; во время других старался не отвлекаться от беседы, а позже фиксировал ее содержание по памяти. Нередко на помощь приходило воображение: оправдываясь, Джордж Сильвестр называл свой метод «художественной фотографией». Из этого не следует, что наш герой не придавал значения адекватной передаче слов и мыслей собеседников. Напротив, он использовал в качестве прямой речи цитаты из их писем, что гарантировало аутентичность сказанного. Другой особенностью Вирека-интервьюера было то, что за одну беседу он набирал материал на несколько публикаций, посвященных разных темам и разделенных во времени месяцами, а это производило впечатление постоянного контакта с «великим». Именно так получилось с Шоу.
После свидания в начале 1923 г., во время которого драматург высказался за вывод французских войск из Рура , они, видимо, встретились в следующий раз только 8 июня 1926 г. Урожай оказался обильным: «Бернард Шоу: Подлинное разоружение невозможно», «Один только разум не может излечить болезни социального организма: Шоу» и «Песнь (пеан) Бернарда Шоу о большевизме» для «New York American» (10 и 13 июня и 17 июля 1927 г.), «Прививки – это преступление!» для «Physical Culture» (сентябрь 1926 г.), «Взгляд Шоу на жизнь в семьдесят лет» для «Liberty» (13 августа 1927 г.). В первых трех собраны высказывания на актуальные темы: всеобщая забастовка в Великобритании и перспективы разоружения – главной политической моды тех лет. В последнем – «философия жизни» в широком диапазоне от религии до семейных отношений в СССР. Наш герой неплохо заработал, но плоды его труда вызвали недовольство Шоу.
«Мой дорогой Вирек, вы испортили мне Пасху (сегодня Страстная пятница) жуткой работой, – писал он 15 апреля 1927 г. – Я должен протестовать против подобных фальшивых интервью, которые вынужден переписывать, чтобы предотвратить очередное прибавление к множеству легенд и недоразумений, под тяжестью которых страдает моя репутация. Как вы могли написать такую опрометчивую ерунду обо мне? В том виде, в какой я его привел, оно не причинит вреда, но я не хочу подвергаться этому впредь. Тем более вам не следует вкладывать в мои уста слова о других людях – о Фрэнке Гаррисе или ком-нибудь еще – которые живы и могут быть задеты ими. Уставший и измученный Дж.Б.Ш.». Это – об интервью для «Liberty», перепечатанном в «Бликах», причем процитированная выше преамбула появилась уже в журнале. Помещенная в книге фотография не только показывала, что Шоу поработал над текстом, но и должна была косвенно свидетельствовать об авторизации. Однако 9 мая 1927 г. драматург саркастически посоветовал Виреку не приезжать в Лондон только ради беседы с ним, поскольку «с нашей последней встречи я не изменился и в моем словесном репертуаре не появилось новых пластинок».
20 октября 1929 г. Вирек поместил в «New York American» очередное интервью Шоу – на сей раз о любви, предварительно послав текст на авторизацию. Шоу выправил его, но остался недоволен результатом, излив свои чувства сначала в письме в газету «Sunday Express», перепечатавшую текст (с факсимиле исправлений!), а затем в личном послании нашему герою:
«В интервью есть всего одна подлинная фраза: «Я не буду давать интервью». Вы бы хотели увидеть в газетах воззрения Дж.С.В. на любовь, литературу, политику, искусство и т.д. в изложении Дж.Б.Ш.? Разве вы не запротестовали бы, что зарабатываете себе на жизнь тем, что сами излагаете свои взгляды, а не передаете их мне для нелепого искажения? Вы думаете, что понимаете мои речи, но вы никогда их не понимали: вы просто излагаете собственное мнение о предмете, которого я коснулся. Вы ничего не смыслите в музыке. Когда я сообщил вам нечто, что Эйнштейн сказал о Моцарте, вы сделали из этого сущую нелепицу, заменив Моцарта Бетховеном. В случае Эйнштейна вы можете сослаться на то, что он не профессиональный журналист, как я, и вы делаете для него то, чего он сам не может. Но в моем случае, как и в случае любого другого писателя, у вас нет никаких оправданий для обнародования чего-либо иного, кроме простых новостей, которые проще опубликовать по моей собственной просьбе... Больше никаких интервью. С совершенным почтением, Дж. Бернард Шоу» .
Кажется, что за таким письмом должен последовать разрыв, но он не произошел. По мнению Ст. Уэйнтроба, биографа великого «парадоксалиста», «остается лишь недоумевать, почему Шоу позволял использовать себя таким недостойным типам, как немецкий пропагандист и, возможно, шпион Вирек» (этим замечанием автор и ограничился). Джордж Сильвестр гордился общением с автором «Пигмалиона», но тот был не единственной «мировой величиной» в его коллекции. В свою очередь, Шоу был неравнодушен к похвалам, которые расточал «охотник на львов». Это была взаимная симпатия, подкрепленная совпадением взглядов на многие политические, социальные и философские проблемы. Кроме того, Шоу не впервые сталкивался с вольным использованием своих слов – точнее, с использованием, которое его не устраивало.
Отвечая в 1935 г. на вопросы Герца, Шоу назвал впечатление от Джорджа Сильвестра «в целом приятным», но в остальном был лаконичен. Давно ли знакомы? «С того момента, как он стал взрослым. Но личное общение с ним в сумме едва ли составит три полных дня». Характер отношений? «Слова, слова, слова. Никаких инцидентов. Мы всегда откровенно обменивались мнениями по теме беседы, но всё это предмет гласности». Что в деятельности Вирека вас больше всего интересует? «Я слишком стар, чтобы кем-либо интересоваться – даже собой. Я никогда не знал, на что он годится». Значение Вирека в литературе? «Спросите меня через 300 лет». Что предпочитаете среди его произведений? «Никогда не читал их». Его место в международных отношениях, политике и истории? «Не знаю. Он тоже не знает». Причины удач и неудач Вирека? «Его мозги». Что раздражает в нем? «Он не раздражает меня. Мне нравятся в нем германские черточки». Интервью возобновились. 1 августа 1936 г., к 80-летию Шоу, на страницах «Liberty» появился его «Окончательный символ веры» в виде ответов на вопросы нашего героя о долголетии, личном бессмертии, реинкарнации, «высшей силе» и т.п. Факсимильное воспроизведение автографа Шоу с подписью и датой призвано было закрепить аутентичность сказанного. Однако в преамбуле Джордж Сильвестр не преминул сообщить, что знаком с собеседником «более тридцати лет».
"Блики великих" заслуживают частичного перевода на русский язык (частичного, потому что некоторые персонажи ныне полностью забыты, а некоторые никогда и не были известны у нас) и отдельного издания - это увлекательное чтение, а для журналистов - еще и небесполезное. Интервью с Фрейдом и Хиршфельдом оттуда были перепечатаны в русском издании "Дома вампира" с добавлением интервью с Гитлером. Книжное издание также стоит украсить фотографиями "великих" с дарственными надписями Виреку (иногда просто с росписями), которые были воспроизведены в первом издании. После Второй мировой войны Вирек нуждался и был вынужден распродать оригиналы; нынешнее местонахождение большинства их неизвестно.
Книга вышла одновременно в США и в Великобритании и была переведена на немецкий и голландский языки. Обычные экземпляры встречаются часто, с автографами почему-то очень редко. Мне пришлось довольствоваться вот такой надписью без адресата.

SAVE1750

?

Log in

No account? Create an account