Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Книги Джорджа Вирека-7: "Свеча и пламя" (1912)

В предыдущей серии: съездив в Европу в 1908 г., Вирек написал книгу увлекательных очерков "Признания варвара".
В середине марта 1912 г., через пять лет после «Ниневии», Джордж Вирек выпустил второй сборник стихов «Свеча и пламя» с посвящением «To Poppy» – «Маку» или «Маковке». Позже автор назвал ее «смуглой леди моих сонетов» – отсылка к Шекспиру. Имя и личность адресата остались неизвестны даже первому биографу: неужели наш герой забыл их? Не ей ли была подарена книга с надписью: «Той, чья вдохновляющая личность, более великая, чем баллада или сонет, живет на этих страницах. Адели Дженисон с нежным приветом от Джорджа Сильвестра Вирека. 21 марта 1912. N.B. Один из шести первых отпечатанных экземпляров».

Candle-Cov

Candle-Ins1

Друг и наставник автора Джеймс Хьюнекер назвал предисловие к «Ниневии» «ошибкой», однако новый сборник открывался еще более велеречивым заявлением: «Современная Муза находится в том же положении, что и женщина: она должна освободиться от сентиментальности, не превратившись в очкастую и бесчувственную старую деву. Она должна стать интеллектуальнее, не жертвуя чувственностью». Автор откровенно дразнил читателя: «Бруклинский мост представляется мне гораздо более великолепным достижением, чем самый прекрасный сонет. Если бы я не был Виреком, то с радостью был бы Эдисоном. Порой я думаю, что лучше воздвиг бы небоскреб, чем написал «Королеву Лилит». Дух Америки въелся в мое сердце. Уолл-стрит интереснее для меня, чем Парнас». Несмотря на восторги в адрес Пирпонта Моргана как эпического героя современности, автор остался на Парнасе, но сделал еще одно дерзкое заявление: «Америка заставляет поэтов бросать поэзию или покидать страну. Генри Джеймс предпочел изгнание, Морган направил силу воображения в мир финансов... Сантаяна бежал в церковь, По в пьянство, Маркэм в рецензии, Рузвельт – самая поэтичная личность современного мира – обратился к политике, Уитмен к общественным проблемам, Муди к мелодраме, Вудбери к педагогике».
Несколько строф из заглавного стихотворения в переводе Валентина Емелина:

Возможно, сущность всех страстей
Лишь факел, что зажгла сия
Фантома длань, чтобы верней
Найти Верховного над ней,
Кто тайны знает бытия
В пронзённой ветром темноте.

Любовь есть Пламень, мы – Свеча
Угаснет свет наш, но Любовь
Живёт, бессмертна – улуча
Тот миг, когда устанем, он
Оставит нас, раздув огонь
В мужлане или принце вновь.

От знанья с похотью он был
Рождён до нас, и всё равно
Ему, чтó нам предрешено,
Когда остынет жар ланит,
И будет кубок твой пролит,
А мой угаснет сердца пыл.

Нет, милый, ты не позабыл,
Что ты ли, я, дурак ли, плут,
Всего лишь инструменты тут
Каких-то злых вселенских сил.
Пусть ярость без границ кипит –
В вино влей диких маков сны:
Мы святы лишь когда пьяны
И лишь в безумье память спит!

«Свеча и пламя» упрочила «декадентскую» репутацию Вирека. В поэтическом отношении сборник был более зрелым и совершенным, чем «Ниневия», но встретили его намного прохладнее. Не заметить книгу известного и заботливо поддерживавшего свою известность автора было нельзя, но молчание многих «мэтров» оказалось хуже прямого порицания. «Ничего жизненно нового», – констатировал обзор «Американского ежегодника». Ричард Ле Гальенн, которому была посвящена "Ниневия", саркастически заметил, что Вирек «увы, родился слишком поздно. За последние двадцать лет буржуазию так часто «эпатировали», она настолько объелась ужасов и привыкла к «странным грехам» порочных римских императоров, что ей смертельно надоели Содом и Гоморра, Лесбос и Саломея». Досталось поэту и за манерное предисловие. Признав определенные достоинства за «Ниневией», Уильям Брэйсуэйт, к мнению которого прислушивалась вся поэтическая Америка, осудил «Свечу и пламя» за «неприличие»: «Предупреждаю мятежных юнцов, не испытывающих почтения ни к жизни, ни к традициям поэтического искусства. Тратить зазря способности, которые могли бы сослужить добрую службу литературе и жизни, – аморально». Неудивительно, что он не включал стихи Джорджа Сильвестра в свои популярные антологии.
Майкл Монахэн выразил надежду, что сборник «снова возбудит интерес на обоих континентах, поскольку Вирек считается первым подлинным голосом Америки в поэзии после Уитмена и По». Резонанс в Европе оказался невелик – литературная мода радикально поменялась. Однако, по свидетельству Генри Шумейкера, старшего брата Бланш, в 1912 г. Джон Батлер Йейтс, член Американского поэтического общества и отец великого ирландского поэта, сказал ему: «Это многообещающий автор». Шумейкер и через сорок лет придерживался того же мнения, назвав Джорджа Сильвестра «самым одаренным поэтом и эссеистом в его поколении» (письмо в моем собрании). Денверская «Republican» назвала Вирека «самым индивидуальным из современных поэтов» Америки. По мнению индианаполиской «Star», «книга приближается к великой поэзии больше, чем что-либо появившееся в последнее время». Уиллард Хантингтон Райт в «Los Angeles Times» утверждал, что «с точки зрения художественности книга весит много больше, чем «Ниневия»», а ее автор достиг «лирической яркости, которая временами вплотную подходит к волшебству».
Неприятие критики вызвали стихи, в которых виделись гомосексуальные мотивы, точнее, признание права на существование за «любовью, не смеющей назвать свое имя». Они были далеко не главными в книге, но остряк Чарльз Хэнсон Таун перекрестил ее в «Скандал и позор»: «The Scandal and the Shame» вместо «The Candle and the Flame». Похваливший «Ниневию», экс-президент Рузвельт откликнулся на присылку сборника письмом. «Оно содержало похвалу, – вспоминал Вирек. – и сообщало критические замечания. Особенно запомнилась одна фраза. «Мне понравилось в книге всё» (цитирую по памяти) «кроме отсылки к Уайльду. Возможно, это из-за некоего атавистического пуританизма во мне…» Атавистический пуританизм! Какое восхитительное выражение! Человек, который может говорить о своем пуританизме как атавистическом, в мозгу уже не пуританин».
Покровительствовавший нашему герою Уильям Мэрион Риди сразу по выходе книги опубликовал в «Mirror» статью «Лебединая песня Сильвестра Вирека». Он резко отозвался о «Свече и пламени» с точки зрения как содержания («поэтическое евангелие гомосексуализма»), так и формы: «Его стихи страдают от того, что уже были написаны ранее, – прежде всего Суинберном, Уайльдом и Россетти». Впрочем, на тех же страницах он дал место хвалебному отзыву Александра Харви, который назвал друга «Александром Гамильтоном американской литературы». «Послание Джорджа Вирека можно понять только в свете того обстоятельства, что в ходе Войны за независимость нам не удалось сбросить иго Великобритании, – интригующе начал он. – ...Англичане периодически открывают нас, и у нас появляются новые идеи. Казалось, так будет всегда. Внезапно появился Освободитель... Если бы Джордж Вирек родился в Англии и если бы его стихи пришли к нам из Лондона, в них заметили бы не больше декадентства, чем у Мередита или Броунинга. Если бы Джордж Мередит и Роберт Броунинг были американцами, никто в нашей стране не услышал бы о них, пока какой-нибудь англичанин не написал бы в «Saturday Review», что они – великие... Выдающаяся оригинальность Джорджа Вирека в том, что он не может смотреть на жизнь, поэзию и человечество английскими глазами. Он смотрит своими собственными». «Будем надеяться, – заключил Харви, – что Вирек распространит на более широкую сферу то, что Гамильтон сделал для нас в политике».
Еще одно отличное стихотворение из книги в переводе Валентина Емелина.
Баллада Монмартра

Там, где могилы и венки,
На кладбище Монмартр,
Где гениев Париж к груди
Отцовской прижимал,
Бесплотный призрак Гейне тень
Уайльда повстречал.

Суровый ветер был жесток,
Ярки луны лучи;
Уайльду призрак Гейне рёк:
«О, друг мой, не молчи!
Неужто выгнал склизкий червь
Тебя блуждать в ночи?

«Или насмешками свербят
Дурак и Фарисей,
С тех пор как в Англии тебя
Раздели до костей,
Сорвали розовый венок,
Распяли на кресте?»

Уайльда тень ему в ответ
Под крики птиц ночных:
«О сладкогласый бард, привет
(Хоть я твоей страны
Сынов при жизни не любил,
Но смерть меняет их).

«На Пер-Лашез моя глава
В могиле мертвеца,
Но стены склепа сохранят
От хама и глупца,
Лишь от Психологов меня
Спаси – молю Отца!

«Хоть в саван завернусь плотней,
От них покоя нет,
Когда вскрывают душу мне
Ланцет и аргумент,
Ведь у Шекспира я узнал
Любви его секрет…

«Крафт-Эббинг с присными его
Пусть поумерят пыл
Меня достаточным Господь,
Как розу, сотворил;
Моей поэзии плодом
Ему я буду мил.

«В Его руках и Жизнь, и Смерть –
И стебель и цветок…»
Стал голос золотой слабеть
(Червя тяжёл оброк),
Выл ветер кладбища Монмартр –
Уныл и одинок.

В моем собрании представлены три экземпляра первого издания с дарственными надписями (найти простой труда не представляет). Первая адресована Адель Дженисон и приведена выше.
Вторая - некоему доктору Юлиусу Обермиллеру, о котором я ничего не знаю.

Candle-Ins2

Третья, приобретенная совсем недавно - поэту Морису Хэнлайну (1895-1964), сыну эмигрантов из Германии, в то время только что дебютировавшему в литературе (стихотворение ‘Drinks’ в журнале “Contemporary Verse”, январь 1920); позднее он был редактором и вице-президентом издательства Хораса Ливрайта, выпустившего много книг Вирека. Обращаясь к Хэнлайну как "поэту", Вирек называет иронически себя "брокером", намекая на остракизм, которому он был подвергнут в литературных кругах Америки в 1918-1919 гг. за свою прогерманскую позицию, и на свою игру на бирже - не слишком успешную, несмотря на советы известного банкира и мецената Отто Кана.

Candle-Ins4

  • 1
lucas_v_leyden March 17th, 2014
Все три автографа хороши, но первый просто чумовой!

molodiakov March 18th, 2014
Это да))))

  • 1
?

Log in

No account? Create an account