Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

"Хотели, как лучше" - это ж здорово!

Только ленивый не потешался (сам грешен) над фразой покойного ЧВС "Хотели, как лучше, а получилось, как всегда", делая акцент на второй части фразы. А надо бы на первой: ведь желание сделать лучше - это хорошо. Хорошо, когда оно есть. В "перестройку" оно реально было, а в современной российской жизни как-то мало заметно, особенно на  институциональном уровне. Да нет, и на личном тоже... хоть и не у всех.
Эта мысль вертелась у меня давно, но активизировал ее просмотренный на днях фильм "Апофегей" по повести Юрия Полякова (скажу сразу, повесть я не читал). Фильм я смотрел из исторического и идеологического интереса: как сейчас (!) интерпретируют сатирическую (!) повесть про "тогда" (!).
Люди моего поколения, думаю, помнят впечатление от "ЧП районного масштаба" ("Юность", январь 1985 г., Черненко еще жив, но всем понятно, что это ненадолго; я учусь в десятом классе, член комитета комсомола школы) и "Сто дней до приказа" ("Юность", лето 1987 г.; я служу в армии; замполит нашего полка - по указанию сверху - лично вырывает повесть из экземпляра журнала в библиотеке части; все едущие в отпуска и командировки первым делом ищут этот номер и читают). Поляков - писатель вроде Боборыкина, натуралист, "фактовик" - клад для историка. Неплохой, хотя и неглубокий, сатирик. И очень тонкий конъюнктурщик: смеется над тем, что действительно смешно, но над чем нельзя или, скажем так, не положено смеяться; смеется тогда, когда вот-вот станет можно, но точно станет; публично смеется первым - и все лавры ему. Над совком он смеялся, действительно, хорошо. За что сейчас ему до ужаса неудобно, потому что изменилась конъюнктура. (если кто не верит http://1001.ru/arc/kp/issue253/)
Главный герой "Апофегея" (производящий крайне тягостное впечатление на экране) - полное ничто, ни рыба, ни мясо, даже не мерзавец. И он не хочет "как лучше". Он вообще ничего реально не хочет (по крайней мере, в фильме) и не может. Он не может сделать выбор: за него выбирают другие, а он соглашается. В некоторых ситуациях такие люди безвредны, в других - смертельно опасны. Когда "надо очень быстро бежать, чтобы хотя бы оставаться на месте". При этом у героя Даниила Страхова - вечное несчастное выражение лица. Очень точно подмечено, потому что отражен конкретный тип (я таких знавал). Теперь они хотят "обратно в СССР", но с сохранением нынешних благ и комфорта, которые им тогда просто не снились. И чтоб кафедра на истфаке была, как в этом фильме...

  • 1
panzer_papa June 20th, 2013
=они хотят "обратно в СССР", но с сохранением нынешних благ и комфорта=
Это для многих желающих в прошлое характерно.
В СССР - но на синекуру с высокой з/п и связями.
В Российскую империю - но дворянином, а не дворней, причем не захудалым дворянчиком, а великосветским.
В Средневековье какое-нибудь - опять же не холопом, ковыряющим землю.

А при СССР чего хотели? "Жить как у них, а работать как у нас" (т.е. не работать).

=И очень тонкий конъюнктурщик: смеется над тем, что действительно смешно, но над чем нельзя или, скажем так, не положено смеяться; смеется тогда, когда вот-вот станет можно, но точно станет; публично смеется первым - и все лавры ему.=

О своем общении с помощником Хрущева Владимиром Лебедевым Солженицын рассказывает немного. Но гораздо больше
узнаем мы из опубликованного в 1994 году сборника материалов об отношении советской власти к Солженицыну "Кремлевский самосуд". Первым материалом (может быть, составители хотели показать, каким хорошим, советским, "нашим" был не оцененный партией автор) оказалось письмо Лебедева своему шефу от 22 марта 1963 года. В нем Лебедев сообщает о своем телефонном разговоре с Солженицыным вскоре после выступления Хрущева (7 марта 1963) перед творческой интеллигенцией в Свердловском зале Кремля «Высокая идейность и художественное мастерство — великая сила советской литературы и искусства». Напомню, что это была погромная речь, пожалуй, самая позорная речь Хрущева за все время его правления. На этой встрече власти с интеллигенцией и последовавших за ней других громили многих художников и писателей, но не Солженицына. Этот скандал был реакцией власти на настроения, возникшие после публикации «Ивана Денисовича», но сам Солженицын был у начальства еще в фаворе. И вот Солженицын позвонил Лебедеву, тот записал разговор и изложил его так:

«Я глубоко взволнован речью Никиты Сергеевича Хрущева и приношу ему глубокую благодарность за исключительно доброе отношение к нам, писателям, и ко мне лично, за высокую оценку моего скромного труда. Мой звонок Вам объясняется следующим: Никита Сергеевич сказал, что если наши литераторы и деятели искусства будут увлекаться лагерной тематикой, то это даст материал для наших недругов, и на такие материалы, как на падаль, полетят огромные жирные мухи.

Пользуясь знакомством с Вами и помня беседу на Воробьевых горах во время встречи наших руководителей с творческой интеллигенцией, я прошу у Вас доброго совета. Только прошу не рассматривать мою просьбу как официальное обращение, а как товарищеский совет коммуниста, которому я доверяю. Еще девять лет тому назад я написал пьесу о лагерной жизни «Олень и шалашовка». Она не повторяет «Ивана Денисовича», в ней другая группировка образов: заключенные противостоят в ней не лагерному начальству, а бессовестным представителям из своей же среды. Мой «литературный отец» Александр Трифонович Твардовский, прочитав эту пьесу, не рекомендовал мне передавать ее театру. Однако мы с ним несколько разошлись во мнениях, и я дал ее для прочтения в театр-студию «Современник» О.Н. Ефремову — главному режиссеру театра.

— Теперь меня мучают сомнения, — заявил далее А.И. Солженицын, — учитывая то особенное внимание и предупреждение, которое было высказано Никитой Сергеевичем Хрущевым в его речи на встрече по отношению к использованию лагерных материалов в искусстве, и сознавая свою ответственность, я хотел бы посоветоваться с Вами, стоит ли мне и театру дальше работать над этой пьесой».

И дальше: «Если Вы скажете то же, что А.Т. Твардовский, то эту пьесу я немедленно забираю из театра «Современник» и буду над ней работать дополнительно. Мне будет очень больно, если я в чем-нибудь поступлю не так, как этого требуют от нас партия и очень дорогой для меня Никита Сергеевич Хрущев».

Лебедев с пьесой ознакомился и сам решил, что ее ставить не стоит. Автор и режиссер с его доводами согласились и от постановки отказались. При этом: «Писатель Солженицын просил меня, если представится возможность, передать его самый сердечный привет и наилучшие пожелания Вам, Никита Сергеевич. Он еще раз хочет заверить Вас, что хорошо понял Вашу отеческую заботу о развитии нашей советской литературы и искусства и постарается быть достойным высокого звания советского писателя».

http://lib.ru/PROZA/WOJNOWICH/portret.txt

  • 1
?

Log in

No account? Create an account