Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Бенито Муссолини: 29 июля. Часть 3.

(Окончание)

Иорданский заявил одной из итальянских газет: «Что касается фашизма, я не считаю его персональной авантюрой, или авантюрой группы лиц, увенчанной успешным захватом власти. Фашизм есть серьезная и оригинальная манифестация национальной жизни, великий политико-социальный эксперимент, требующий серьезного и глубокого изучения». Но даже такое осторожное и обтекаемое заявление вызвало отповедь со стороны Чичерина, одобренную Политбюро: «Это уже переходит в тон панегирика. Серьезную и оригинальную манифестацию национальной жизни всякий читатель поймет как положительное творческое явление, в котором проявляются положительные творческие силы общественности. Великий политико-социальный эксперимент всякий читатель поймет как нечто прогрессивное. Это абсолютно не вяжется с нашим представлением о фашизме. Итальянский фашизм не есть, конечно, уголовный бандитизм и не есть исключительно течение погромных банд, но все же это есть явление глубоко реакционное, которое при том на деле не дало ничего другого, кроме вульгарнейшей поддержки капиталистических интересов, иногда под мнимым соусом гармонии капитала и труда. Никакого социального эксперимента не было, если не считать экспериментом преследование коммунистов и разрушение коммунистических организаций. Такие отступления от наших взглядов, при том всем хорошо известных, прямо-таки опасны». Предупреждение звучало серьезно: большевики не собирались уступать монополию на социальный эксперимент никому, особенно той силе, которая объявила себя их идейным противником.
Иорданский получил «черную метку», но менять его до завершения переговоров было не с руки. Параллельно они шли и в Москве, где их вели замнаркома Литвинов и итальянский полномочный представитель Патерно ди Манки да Биличи маркиз Гаэтано, приступивший к исполнению своих обязанностей 13 октября 1923 г. Переговоры уперлись в пункт об удовлетворении материальных претензий: на этом настаивали Англия и Франция, которые требовали того же от Италии. Муссолини продолжал балансировать и в конце ноября принял «составленную в достаточно туманных выражениях» формулу Литвинова о том, что претензии остаются и на заключение договора не влияют, но будут удовлетворены на таких уже условиях, что и претензии других стран, т.е. «не хуже».  Дуче громогласно объявил об этом в парламенте, но на переговорах за закрытыми дверями его представители и эксперты продолжали ожесточенно торговаться. Иорданский сник, и на помощь ему был отправлен член Коллегии Наркомата по внешней торговле Яков Янсон, старый большевик, бывший каторжанин, а затем министр иностранных дел «буферной» (или «марионеточной») Дальневосточной республики. «Переговоры ведутся все время с нашей стороны весьма неудовлетворительно, – раздраженно писал Литвинов в Политбюро 26 декабря, – и у нас нет возможности судить, шантажирует ли Муссолини наших неопытных делегатов или действительно есть опасность срыва».
29 декабря Политбюро постановило принять выдвинутые Римом условия (таможенные льготы, режим наибольшего благоприятствования, каботаж, хлебные поставки), кроме «разрешения на основание итальянского банка в СССР». Последнее особенно интересовало итальянцев, но этого в Кремле опасались еще больше, чем иммиграции, причем не только со стороны Италии (та же картина наблюдалась на переговорах с Японией). В канун нового года и сразу после него допустимый максимум уступок был сообщен Иорданскому с категорическим разъяснением, что больше ждать нечего. Муссолини, тем не менее, решил подождать еще немного… и чуть не проиграл вчистую.
22 января 1924 г. Рамсей Макдональд сформировал первое в истории Англии лейбористское правительство, временно оттеснив от власти консерваторов и заключив союз с частью либералов. Подобно Муссолини, «рабочий» премьер оставил за собой портфель министра иностранных дел и объявил, что готов признать СССР де-юре в ближайшее время. Это был личный триумф полпреда в Лондоне Раковского, сочетавшего в себе «европейца» и «большевика». 1 февраля Литвинов телеграфировал ему: «Муссолини обещает подписать договор 10 февраля, так что Англия все еще может быть первой. В каковом случае мы можем взять обратно некоторые уступки, данные Италии в качестве премии за первенство». Днем позже Макдональд объявил о признании, а Литвинов сообщил Иорданскому: «Англия опередила Муссолини. Предлагаем взять более твердый тон, новых уступок не делать». Перехитривший самого себя, дуче оправдывался, что 31 января, после заключительного заседания комиссии по подготовке договора, «в протокол занесено, что с того момента Советское правительство считается признанным и дипломатические сношения возобновленными», а в качестве «дополнительного приза» пообещал немедленно обменяться послами, на что Англия была не готова – консервативный МИД тормозил инициативы «рабочего» правительства.  
7 февраля 1924 г. в Риме Муссолини, Иорданский и Янсон поставили подписи под договором о торговле и мореплавании между СССР и Италией, Статья первая которого провозглашала установление «нормальных дипломатических и консульских сношений» между странами и взаимное признание «единственно законной и суверенной власти» друг друга. Одновременно были подписаны заключительный протокол, пояснявший технические моменты некоторых статей договора, протоколы о концессиях и таможенная конвенция с приложением тарифов. Тем же числом датирована нота Муссолини Чичерину о признании СССР де-юре. В ней тоже фигурирует дата «31 января», но дуче был вынужден признать, что опоздал и что «начиная с сегодняшнего дня, 7 февраля 1924 г., политические отношения между двумя странами окончательно установлены и определены».
Дело было сделано и сделано быстро. Однако Москва оставила за собой право потребовать внесения в договор, до его ратификации, некоторых поправок. С 18 по 20 февраля «Инстанция» с участием ответственных работников Наркоминдела и Наркомвнешторга снова разбирала плюсы и минусы подписанного документа, думая, что бы еще выгадать. Чичерин, Литвинов и Сталин оживленно спорили между собой с помощью «памятных записок». В ответ на упорство Литвинова нарком решительно заявил: «Отсрочка ответа была бы показателем отсутствия доброй воли и нежелания идти навстречу другой стороне. Задержка с нашей стороны ответа может иметь самые тяжелые последствия для наших отношений с Италией. Если признание не может быть взято обратно, то дружественная политика во всякий момент может быть взята обратно. При энергии и импульсивности Муссолини, если он будет считать, что мы злоупотребляем его доверием и если мы с ним такую штуку проделаем, возможен внезапный чрезвычайно резкий поворот против нас. Это имело бы самые тяжелые последствия для всего нашего международного положения».
Решение было принято оперативно, хотя, например, Сталин предлагал «отложить ратификацию договора дней на десять». 21 февраля Иорданский и Янсон получили внушительный список поправок (надеюсь, читатель позволит мне не приводить его) с весьма циничным разъяснением: «Была тенденция внести еще много изменений, но мы решили ограничиться вышеуказанным с тем, чтобы переговоров не возобновлять, а предъявить их ультимативно». Муссолини согласился и на них. 27 февраля договор был ратифицирован королем Виктором-Эммануилом III, 7 марта – Центральным исполнительным комитетом (ЦИК) СССР. 25 февраля, еще до ратификации, итальянский посол в Москве граф Гаэтано ди Манцони вручил в Кремле верительные грамоты «всероссийскому старосте» Михаилу Калинину, председателю ЦИК. 27 марта Муссолини принял верительные грамоты у нового советского представителя – 35-летнего Константина Константиновича Юренева, дипломата из красногвардейцев, успевшего с 1921 г. побывать полпредом в Бухаре, Латвии и Чехословакии. Иорданского отправили домой, «на литературную работу».
Советско-итальянский договор, по ироническому замечанию Устрялова, «очень огорчил многих русских эмигрантов, в остальном поклонников фашистского вождя. Но нельзя не признать, что он не только вполне в духе общей политики Муссолини (do ut des ) и не только отвечает конкретным ее устремлениям (изоляция Югославии (занимавшей в то время резко антисоветскую позицию – В.М.)), но также соответствует и его принципиальной оценке большевизма. Согласно собственным его (Муссолини – В.М.) словам, «фашизм – чисто итальянское порождение, равно как большевизм – чисто русское; ни тот, ни другой не допускают пересадки, каждый из них может произрастать лишь на своей родной почве»». Победа фашизма над «красными» и харизматическая личность его вождя, действительно, привлекали многих, особенно молодых, русских эмигрантов, не смирившихся с потерей родины, но осознавших бесперспективность попыток восстановления «старого режима», с которыми связывали крах «Белого дела». Однако, это совсем особая тема.
В Англии лейбористское правительство Макдональда, признавшее СССР, продержалось всего несколько месяцев и уступило власть консерваторам, после чего отношения между Лондоном и Москвой вернулись в «точку замерзания», а затем были формально разорваны англичанами. Похожая судьба ожидала «левый» кабинет Эдуарда Эррио во Франции, признавший Советский Союз осенью 1924 г. и тоже не удержавшийся у власти. Там обошлось без разрыва, но на самый трудный участок «дипломатического фронта» Москва бросила лучших бойцов – Красина и Раковского. Внутриполитическое положение Италии на протяжении 1924 г. оставалось нестабильным, однако, на отношениях с нашей страной это не сказалось.
На международной выставке в Венеции летом 1924 г. советский павильон, оформленный в ярком, авангардном и агитационном стиле, вызвал не только всеобщее любопытство, но и «дружеское отношение фашистски настроенной публики к советскому, красному, воспевающему Октябрь искусству». Этот факт особо отметил Устрялов, поскольку «черные рубашки» объявили своим официальным искусством футуризм. Но даже советские писатели, бывавшие в Италии в эти годы и дежурно обличавшие фашизм в московской прессе, отмечали доброжелательное отношение к ним со стороны не только рабочих и крестьян, но и официальных лиц.
К концу 1924 г. фашистский режим в Италии окончательно укрепился, частично подавив сопротивление своих противников силой, частично «убедив» их отказаться от борьбы. Не успевшие или не желавшие эмигрировать коммунисты оказались в тюрьмах. Похищение и убийство фашистскими активистами популярного депутата-социалиста Джакомо Маттеотти 10 июня 1924 г. вызвало не только уход оппозиционных депутатов из парламента, но и международный скандал. Узнав о случившемся, Муссолини – которого задним числом назовут инициатором убийства – воскликнул: «Идиоты, они его убили! Это куда хуже, чем просто ошибка! Они за это заплатят!». Оппозиция требовала его немедленной отставки, фашистские «ультра» – расправы над оппозицией. 1 июля у дуче сдали нервы (или он разыграл это?). Он попросился в отставку и предложил королю вручить портфель премьера лидеру умеренных социалистов Филиппо Турати. Монарха такая перспектива не устраивала. Он посоветовал главе правительства наказать убийц, передать пост министра внутренних дел депутату-националисту Луиджи Федерцони, сменить полицейское начальство и спокойно работать дальше.
Муссолини так и поступил, чем навлек на себя критику с разных сторон. Ответом стали вполне «большевистские» меры: создание 31 июля министерства по делам печати и пропаганды во главе с верным соратником Дино Альфиери и закрытие большинства оппозиционных изданий, поскольку теперь главой газеты мог быть только член фашистского профсоюза. «Буржуазные» органы печати быстро перестроились, и только некоторые католические и социалистические газеты пытались противостоять режиму. О «деле Маттеотти» продолжали писать за границей, но куда меньшую огласку получил следующий факт. 12 сентября 1924 г. в римском трамвае рабочий-коммунист Корви застрелил фашистского депутата Казалини на глазах его 12-летней дочери. Арестованный Корви не скрывал, что хотел отомстить за Маттеотти, фотографию которого носил при себе. На торжественных похоронах Казалини 15 сентября за его гробом шла огромная толпа во главе с самим дуче и членами правительства. Террор всегда порождает террор. 
Советская пресса клеймила фашистов за убийство Маттеотти и подавление свободы печати, но полпредство в Риме вело себя с подчеркнутой корректностью и даже устроило обед в честь Муссолини, который продолжал оставаться главой МИД. Этого требовали прагматические резоны дипломатии. Дуче тоже произносил воинственные речи перед соотечественниками, призывая их «не бояться изоляции» и «быть готовыми к любым событиям», но на международной арене демонстрировал умеренность и здравомыслие.
Отношения с Советским Союзом не были исключением. 7 декабря 1924 г. Муссолини предложил Юреневу заключить двусторонний политический договор в дополнение к торговому. В это время в Риме находился британский министр иностранных дел Остин Чемберлен, представитель наиболее антисоветски настроенного крыла консерваторов, и Москва опасалась «сговора» против СССР. Визит Чемберлена разрядил напряженность в англо-итальянских отношениях, осложнившихся после убийства Маттеотти, но не увенчался никаким соглашением. «Мы отовсюду получаем известия о нажиме из Лондона с целью создания против нас финансового бойкота, – докладывал Чичерин в Политбюро 19 декабря. – Если Италия обязуется не участвовать в финансовом или другом бойкоте, это чрезвычайно укрепит наше положение». Муссолини боялся портить отношения с Англией и не собирался ссориться с Москвой, понимая, что ставку на нее может сделать и оппозиция.
Дуче не зря учитывал этот фактор. В той же записке Чичерина прямо говорится: «В настоящее время у нас наладились вполне дружественные отношения с оппозицией, которая в случае падения фашистов сменит Муссолини. Оппозиция ищет теперь контакта с т. Юреневым. Она не только не будет дезавуировать теперешних соглашений итальянского правительства с нами, но будет продолжать ту же политику. Это, конечно, не мешает тому, что теперь благоприятный момент, чтобы ангажировать будущее итальянское правительство». Однако, расчет Наркоминдела не оправдался – «будущее итальянское правительство» без Муссолини появилось только через восемнадцать с половиной лет.
Тем не менее, беседуя с Юреневым 9 января 1925 г., премьер «был весьма нервен и сильно ругал оппозицию. О своем предложении, договоре с нами, – телеграфировал полпред в Москву, – видимо, забыл и, когда я сообщил ему, что мы готовы говорить (Политбюро велело внимательно выслушать и узнать конкретные предложения – В.М.), он, по моему впечатлению, был несколько удивлен». Вождь начал «думать вслух о базе для сближения»: «1) Благожелательный нейтралитет в случае войны одной из договаривающихся сторон с кем-либо. 2) Обмен мнений по вопросам внешней политики, не затрагивающим непосредственно сторон. 3) В случае нападения на одну из сторон – немедленное обсуждение общей позиции. 4) Неучастие сторон в каких-либо враждебных одному (так в тексте – В.М.) из них соглашениях «военных», дипломатических или экономических с третьими державами». Последний пункт как раз соответствовал главному пожеланию Москвы. 
12 января Юренев написал подробный отчет о встрече, который послал дипломатической почтой, поэтому он был прочитан в Москве только 28 января, когда основные решения (о них ниже) были уже приняты. Этот интереснейший документ, опубликованный лишь в 2003 г., заслуживает подробного цитирования из-за обилия ценных деталей, которые не попали в короткую шифротелеграмму. Это один из лучших «портретов» дуче, созданных советскими дипломатами – для информации Кремля, а не для пропаганды.
«Чувствовалось, что «вождь» целиком поглощен своими внутренними заботами и несколько отошел от вопросов внешней политики. Разговор начался с моего замечания насчет того, что господин министр, видимо, тщательно просматривает всю прессу как итальянскую, так и западноевропейскую (Муссолини свободно владел французским и немецким языками и, уже будучи премьером, начал изучать английский – В.М.). Поводом для этого замечания послужили груды газет, разбросанных по полу вокруг его письменного стола. Муссолини при этих словах так и вскинулся.
«Вы знаете, – начал он нервно, скороговоркой выбрасывать слова, – «они» меня травят; капитал против меня, а Вы знаете, конечно, как социалист, что значит в наше время капитал. В их руках огромная сила печати, купленная капиталом. Пусть сегодня приедет в Италию Рокфеллер, скупит две трети итальянских газет, и Вы увидите, он будет сильнее правительства. Я взял курс на репрессии, я закрываю газеты, но это не уменьшает вреда, который они мне наносят. Плохо, когда они клевещут на меня, но не лучше, когда они демонстративно заполняют номера своих газет хроникой и всяческими пустяками. Вы – Советская власть, – продолжал он, – вы были тысячу раз правы, когда сразу наложили руку на всю печать. У нас этого нельзя было сделать, и вот Вы видите…»
Разговора с ним на эту тему я, конечно, не имел намерения поддерживать, – успокоил полпред московское начальство и продолжал. – Выждав, когда мой собеседник закончил свою речь насчет оппозиции и несколько успокоился, я заговорил с ним об общей ситуации в Европе и на Балканах… После этого я сказал Муссолини, что мое правительство готово вступить с Италией в переговоры относительно политического договора и благодарит итальянское правительство за его дружественную нам инициативу (намек на разговор 7 декабря – В.М.). Этот момент я подчеркнул умышленно. Муссолини, услышав мои слова, как будто не сразу понял в чем дело; вид у него был такой, что точно я сообщаю ему новость. Никакой радости он не обнаружил. Надо сказать, что Муссолини не умеет хорошо маскировать свои чувства, и его равнодушие я не могу объяснить «игрой».
«Я рад, – ответил он мне, – что правительство СССР готово осуществить дальнейшее сближение с Италией. Надо только себе поставить вопрос, где та база, на которой мы и вы могли бы создать нашу политическую кооперацию. Где наши интересы соприкасаются». Тут Муссолини начал «размышлять» вслух. «Прибалтика – но мы там не имеем никаких интересов. Польша – опять-таки. Дальний Восток – тоже. Черное море и Средиземное море – вот те пункты, где наши интересы соприкасаются, где они могут быть согласованы, а действия наши координированы. Италия задыхается, – продолжал он. – Она в цепях у Англии. Гибралтар, Босфор, Суэц – свободны ли они? Нет, тысячу раз нет. Ключи от них в руках Англии. Италия кровно заинтересована в сношениях с Россией»…
Когда он кончил свою реплику, я, поддакивая ему, перевел разговор на тему о том, что было бы хорошо зафиксировать наши добрые отношения друг к другу и общность интересов в известном пакте, который, конечно, будет служить объективно делу умиротворения Европы и всего мира. «Вы, может быть, имеете в виду соглашение о коллаборации (сотрудничестве – В.М.) и дружбе, – живо воскликнул он. – Я готов. Если позволите, я сейчас же намечу те пункты, из коих мог бы быть составлен наш политический договор». Эти пункты мы уже знаем. «Я сказал ему, – заключил Юренев изложение беседы с итальянским премьером, – что обо всем нашем разговоре я сообщу правительству и, так как база для разговоров о договоре, несомненно, налицо, то инструкции моего правительства не замедлят. Муссолини спросил у меня: «Вы, конечно, пошлете Ваш доклад дипломатической почтой?». Я думаю, что этими словами он хотел меня заставить информировать Вас телеграфно. «Дней через десять ответ Вашего правительства, надеюсь, будет. Я Вас очень прошу тотчас же, как Вы получите ответ, приезжайте ко мне»».
Юренев телеграфировал разговор в Москву, упомянув про десятидневный срок, и посоветовал «ковать железо, пока оно горячо», попросив «срочно выслать проект соглашения и полномочия его подписания». «Быть уверенным, что Муссолини при следующих встречах будет так же расположен к заключению договора с нами, как сегодня, решительно невозможно», – пояснил полпред.   
Получив телеграмму из Рима, Литвинов 13 января 1925 г. известил Политбюро, что «т. Юренев вступил по нашему поручению в переговоры с итальянским правительством о заключении договора о ненападении и неучастии во враждебных комбинациях или враждебных действиях. От т. Юренева получен лишь пока телеграфный ответ, но в шифровке имеются значительные искажения и пропуски», – речь о документе, который я цитировал ранее. Первый и четвертый пункты возражений не вызвали, зато второй и третий, «которые придают соглашению характер формального союза», смутили руководство НКИД. Третий пункт «мог бы вызвать сильное подозрение со стороны Турции (в то время фактического союзника СССР – В.М.), а также итальянских колоний. Например, восстание в Триполитании или на Эгейских островах Италия тоже могла бы изобразить как нападение, и наше согласие на обсуждение «общей позиции» или, если даже смягчить формулу, «создавшегося положения» могло бы быть истолковано как соучастие в империалистической политике Италии». Советская дипломатия должна была оставаться прежде всего «классовой».
20 января Литвинов представил в Политбюро новую записку, сообщив, что Коллегия НКИД единогласно признала «в высшей степени целесообразным и своевременным заключение соглашения с Италией». «Мы все считаем, – подчеркнул он, – что обеспечение нейтралитета крупных держав, в том числе и Италии, на случай возможного нашего столкновения с ближайшими соседями (выделено мной – В.М.) было бы само по себе для нас крупным выигрышем». Руководство наркомата предложило ограничиться просто «нейтралитетом» вместо «благожелательного», допустить «обмен мнениями», заменить «обсуждение общей позиции» обсуждением «создавшегося положения в целях изыскания мер для предотвращения опасности». Из частных вопросов предлагалось договориться о сотрудничестве в деле пересмотра Лозаннской конвенции 1923 г. о черноморских проливах, подписанной Иорданским, но не ратифицированной ЦИК СССР. Предложение Муссолини содействовать принятию Советского Союза в Лигу наций было с благодарностью отклонено, поскольку вступать в нее большевики пока не собирались. Взамен Италии решили предложить обязательство «в самой Лиге противодействовать враждебным действиям против СССР».
27 января Политбюро утвердило предложения Наркоминдела, кроме придания договору секретного характера (Муссолини также не был заинтересован в этом), и разрешило приступить к его заключению. Не меньший интерес для нас представляют два других пункта этого «строго секретного» постановления: «Признать желательным ознакомление с договором в соответствующий момент лидеров итальянской оппозиции, если это ознакомление не сможет помешать заключению договора. Поручить т. Бухарину (в то время главный партийный идеолог – В.М.) подготовить соответствующим образом итальянских коммунистов».     
Однако почти готовый договор разбился о «подводный камень», которой долго мешал вывести отношения между нашими странами на новый уровень. Речь идет о так называемом Бессарабском протоколе, подписанном 28 октября 1920 г. в Париже послами Франции, Великобритании, Италии, Японии и Румынии. Этим документом признавалась суверенная власть Румынии над Бессарабией (значительная часть нынешней Молдовы), входившей в состав Российской империи и оккупированной румынскими войсками в начале 1918 г. По соглашению с Советской Россией от 5-9 марта 1918 г. Румыния обязалась освободить Бессарабию, но обещания не сдержала, что на много лет испортило отношения между Бухарестом и Москвой. Протокол официально вступал в силу после его ратификации  всеми подписавшими странами, но Италия и Япония не спешили это делать, несмотря на давление со стороны Лондона и Парижа.
Уже в первой шифротелеграмме о решающем разговоре с Муссолини Юренев предложил «дополнить договор секретным пунктом, коим Италия обязуется не ратифицировать аннексию Бессарабии. Это программа минимум; максимум (если Вы санкционируете) – буду определенно добиваться дезавуирования Италией данной его (так в тексте – В.М.) подписи насчет Бессарабии». Согласно подробному отчету полпреда, Муссолини сам «поднял вопрос о Румынии, жаловался, что последняя оказывает на него все время сильное давление, обещает всяческие концессии, но что он воздерживался и воздерживается от ратификации постановления послов о Бессарабии. Я выразил ему признательность за эту линию и уверенность, что итальянское правительство сохранит ее и на будущее время. Муссолини заявил, что мы можем быть в этом уверены».
НКИД принял первый вариант – обязательство воздерживаться от ратификации. Но дуче – вынужденный помнить, что Италия, по словам Чичерина, «тоже член Антанты» – не отважился взять на себя подобное обязательство даже в секретном протоколе: вдруг большевики опубликуют его, как они сделали с договорами царского и Временного правительств после прихода к власти. Он мог просто не ратифицировать протокол, но Москва хотела гарантий. Тем временем деловые круги Италии были встревожены растущим дефицитом баланса торговли с СССР, почему ратификация договора от 7 февраля 1924 г. затянулась до 3 июня 1925 г. (впрочем только 8 человек в палате депутатов голосовали против). 9 февраля номинальный глава СССР Калинин заявил представителям советской печати: «Признание де-юре, несомненно, явится новым стимулом для вывоза в Италию нашего хлеба, пеньки, льна, нефти и других продуктов. Со своей стороны, Италия найдет у нас немалый рынок сбыта для своих промышленных и технических изделий». Однако разговоры о политическом соглашении замерли, а Юренев был отправлен полпредом в Персию (Иран).



?

Log in

No account? Create an account