Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

15 декабря: памяти Леонида Петровича Гроссмана

Пятьдесят лет назад умер Леонид Петрович Гроссман (1888-1965) - выдающийся литературовед, театровед, критик, прозаик и поэт, незаслуженно полузабытый ныне. Возможно, лучший стилист среди русских литературоведов ХХ века. Один из моих любимых авторов. Перепечатываю очерк о нем из "Библиофилики", с некоторыми исправлениями и дополнениями и картинками.

Леонид Гроссман и его друзья

Начну с цитаты, потому что едва ли возможно красочнее и точнее рассказать о человеке, книги которого занимают почетное место в моем собрании:
В зале тесно. Гроссман Леонид
О «Войне и мире» говорит.
Кажется – со сцены прямо в нас
Утонченно-выточенных фраз
Дротики летят. В конце почти
Он, итог желая подвести,
Говорит: «Былому не в пример
В наше время каждый пионер
Обладает истиной простой,
Знает то, чего не знал Толстой!»
А затем (принявши тон иной)
Говорит с усмешкой озорной:
«На весах у вечности еще
Неизвестно, перевесит чье
Мнение!». Когда он так сказал,
Я подумал: арестуют зал,
Лектора и слушателей! Но
В шутку было все обращено
И благополучно все сошло…
Эти строки взяты из мемуарной поэмы Ивана Елагина «Память», посвященной предвоенному Киеву. Одним из самых ярких оказалось впечатление от лекции Леонида Петровича Гроссмана, изведавшего и редкую для академического ученого популярность, и гонения, и, что особенно печально, годы забвения, нередко отмечающего самых достойных.
Сын врача из Одессы, выпускник Ришельевской гимназии, студент-юрист, учившийся в Париже, Одессе и Киеве, Гроссман уже до революции приобрел известность в литературных кругах и сложился как ученый, а также как незаурядный поэт. Годы Первой мировой он прожил в Европе, изучая в Париже творчество Бальзака, а в 1917 г. вернулся в Одессу и начал преподавать. Одна за другой выходят подготовленные или отредактированные им книги, определившие основные пристрастия и направления научных поисков на всю жизнь – Пушкин, Достоевский, Тургенев. Масштабы милой, но провинциальной Одессы не удовлетворяли ни запросам, ни интересам, ни честолюбию Гроссмана, и в 1921 г. он переехал в Москву.
Живой, общительный, энциклопедически образованный, остроумный и галантный, Леонид Петрович пользовался равным успехом у академических старцев и у юных девушек, причем на протяжении многих десятилетий. Таким его запечатлел Владимир Лидин в замечательной книге "Друзья мои - книги", волею судеб ставший душеприказчиком нашего героя.
Вскоре после приезда в столицу Гроссман познакомился с Евдоксией Федоровной Никитиной (1890? -1973), еще только начинавшей превращать свои «субботники» в знаменитое на весь город предприятие. Наш герой предугадал их будущее и написал на титульном листе первого, одесского издания единственной книги своих стихов «Плеяда»:
Евдоксии Федоровне
Никитиной,
возродительнице
московских салонов,
от душевно преданного ей
Л. Гроссмана
2.VI.921





Любуюсь почерком и эстетикой надписи! Одна из "жемчужин" моего собрания, где находится уже четверть века.
Первое издание, в отличие от второго, московского, встречается нечасто, как и многие одесские книги первых послереволюционных лет, помеченные марками «Фиаметта» (здесь вышла «Плеяда») и «Омфалос». Книги Гроссмана пользовались успехом, и он быстро переиздал в Москве почти все, выпущенные ранее, в том числе «Вторники у Каролины Павловой. Сцены из жизни московских литературных салонов сороковых годов» (вот и прямая параллель к начинанию Никитиной и адресованному ей инскрипту) и «Портрет Манон Леско. Два этюда о Тургеневе».
Сонеты Гроссмана получили признание только после его смерти. Теперь без них не обходится ни одна антология, поэтому от цитат воздержусь. Брюсов в свое время скептически отозвался о «Плеяде»: «Кому понадобилось второе издание сонетов Леонида Гроссмана – не очень понятно… Ради формы сонета, в которую насильственно загнаны эти характеристики, притянуты всякие, довольно-таки случайные образы». Однако, он же пригласил Гроссмана преподавать в Высший Литературно-художественный институт и опубликовал его исследование «Поэтика сонета» в сборнике «Проблемы поэтики» (последняя книга, которую редактировал Брюсов). Остается добавить, что их связывали дружеские, хотя и не близкие отношения, на которых явно не сказалась разница во взглядах на литературу.
Гроссман описал их в содержательном и великолепно написанном – стилист он был отменный! – очерке «Последний отдых Брюсова», из которого хочу привести один эпизод. Зимой 1923 г. «я снова встретился с Брюсовым на заседании «Комиссии по изданию критиков и публицистов» под председательством общего редактора серии Л.Б. Каменева (любившего изображать мецената и друга писателей – В.М.). Обсуждался общий план издания, в состав которого должны были войти представители передовой общественной мысли, преимущественно социалистического уклона. Вырабатывался список авторов, в который входили наряду с корифеями русской критики такие имена, как Пнин, Ткачев, Серно-Соловьевич. Брюсов молча следил за прениями и вдруг совершенно неожиданно, в явном разрыве с общим характером плана и дебатов, внес предложение:
– Следует издать литературно-критические статьи В.В. Розанова тем более, что имеются еще неизданные рукописи его.
Председатель с улыбкой указал на полное несоответствие названного автора с основной идеей серии и составом ее участников. Предложение само собой отпало. Помнится, вскоре Брюсов встал из-за стола и стал быстро и нервно шагать по большому залу, многократно чертя прямоугольники в различных направлениях. В нем было нечто, напоминающее быстро шагающего по клетке тигра с равнодушным и неподвижным взглядом. Как всегда, он производил впечатление замкнутого, изолированного, непримиримого одинокого сознания. Значит, Брюсов продолжал интересоваться не только творчеством, но и судьбой наследия Розанова даже тогда, когда состоял в партии. Кстати, именно Каменев в 1908 г. опубликовал в сборнике «Литературный распад» статью «О ласковом старике и о Валерии Брюсове» – первый развернутый опыт марксистской критики его творчества и мировоззрения.
Вернемся к Гроссману и книгам на моих полках. На титульном листе интереснейшего сборника статей «От Пушкина до Блока. Этюды и портреты» (1926), подаренного жене Серафиме Германовне, он написал:
Дорогой Финочке
от любящего
автора
5.XII.925
(Книгу я купил на дружеском аукционе библиофилов году в 1993-м, почти "в прошлой жизни").
Надпись показывает, что с соответствии с практикой, принятой в русском издательском деле еще с пушкинских времен, книги, выходившие в конце года, помечались наступавшим годом, чтобы подольше оставаться новинкой: первый пример, пришедший мне сейчас в голову, – «Стихи о Прекрасной Даме» Блока. Еще одна любопытная особенность инскриптов Гроссмана: отсутствие первой цифры в обозначении года. Та же картина в надписи на очерке «Поэты крепостной поры», выпущенного «Библиотекой «Огонька»» в 1926 г.:
Многоуважаемому
Озаису Филипповичу
Перельману
от автора
29.V.926.
Адресат - журналист, упомянутый в словаре псевдонимов И.Ф. Масанова, но больше я о нем пока не знаю; возможно, это брат Арона Филипповича Перельмана, в 1918-1930 гг. директора издательства "Брокгауз-Ефрон", выпустившего книги Гроссмана "Пушкин в театральных креслах" и "Театр Тургенева". На экземпляре, попавшем ко мне от покойного питерского собирателя АПМ, есть помета прежнего владельца: 30.V.1944 от ЭК – но и она ничего не прояснила.
Авантитул моего экземпляра «Театра Тургенева» украшен надписью:
Милой Нине Лазаревне
Гурфинкель
с душевным приветом и иск-
реннейшим пожеланием блестя-
щей литературной будущности
от автора.
23.IV.1924
Адресат – землячка автора - дочь одесского врача и сестра Марии Лазаревны Тронской (урожденной Гурфинкель), жены известного историка античности.
Леонид Петрович умел дружить. В 1946 г. после десяти лет лагерей на свободу вышел выдающийся историк литературы Юлиан Григорьевич Оксман (1895-1970), знакомый Гроссмана еще по Одессе. В тридцатые годы он был заместителем директора Института русской литературы – фактически директором при не успевшем вступить в должность Павле Сакулине и постоянно отсутствовавших Каменеве и Горьком – и в этом качестве не допустил окончательного разгрома Пушкинского Дома и наладил его работу после "академического дела" и прочих печальных событий. Барин и денди, каким он запомнился некоторым современникам, Оксман умел, когда надо, быть вполне «правоверным» и не общаться с сильными мира сего – знакомство с Каменевым и Зиновьевым оказалось в числе причин, по которым он оказался в лагере. Там он несколько раз оказывался на грани смерти и даже побывал в морге, но выжил и смог вернуться в науку. Выпущенному на свободу, но не реабилитированному Юлиану Григорьевичу жить в Ленинграде или Москве, разумеется, запретили, но позволили преподавать в Саратовском университете, где он проработал более десяти лет и оставил о себе благодарную память. Много интересного о жизни Оксмана в Саратове можно узнать из его переписки с Марком Азадовским и Корнеем Чуковским.
Оторванный от столиц, опальный ученый все же мог бывать в них наездами: по «казенной надобности» в министерстве высшего образования или в редакции «Литературного наследства», а затем и в архивах. В эти редкие дни, порой часы (режим был исключительно строг!), удавалось встретиться с друзьями, с теми, кто не сторонился недавнего «сидельца», человека вполне советского, но известного прямотой высказываний. Гроссман, находившийся в полу-опале, – в «формалисты» и «безродные космополиты» его не записали, но после 1946 г. печатали очень скупо, – был напуган наступившими в науке, да и в обществе «трудными временами», но давнего знакомого не чурался. В одну из встреч он подарил ему свою книгу о Пушкине, вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей» в 1939 г. (когда Оксман был на Колыме), выведя на авантитуле тем самым крупным, красивым, не меняющимся с годами почерком:
Дорогому
Юлиану Григорьевичу
Оксману
в радостные дни воз-
рождения
от искренне любящего
Л. Гроссмана
Даты в инскрипте нет, но есть помета адресата: Февраль 1947. Экземпляр был куплен в букинистическом магазине в 1946 г. – видимо, у Леонида Петровича уже не оставалось своих.
До войны Гроссман опубликовал книги и много статей о Пушкине, Достоевском, Тургеневе и Сухово-Кобылине (также об Алисе Коонен), статьи о Тютчеве, Лермонтове, Аполлоне Григорьеве, Толстом, Чехове, Брюсове, Блоке и три исторических романа: "3аписки д Аршиака" (о последней дуэли Пушкина), "Рулетенбург" (о Достоевской), "Бархатный диктатор" (о Лорис-Меликове), которые удачно иллюстрировал Н.В. Кузьмин. В 1945 г. вышла его книга о Лескове, затем, после длительного перерыва на опалу, биографии Пушкина (1958; 1960) и Достоевском (1962; 1964) в Ж3Л – завершение полувековых исследований и разысканий. Попытки переиздать некогда знаменитые «Записки д'Аршиака» не увенчались успехом, несмотря на хлопоты влиятельных литераторов, включая Лидина. Леонид Петрович попытался переработать книгу в угоду цензуре, но все равно был обвинен в… апологии Дантеса.
О переиздании других работ не приходилось и думать – за Гроссманом еще с двадцатых годов закрепилась дурная слава «эстета». Довоенная «Литературная энциклопедия» глумилась над ним за фразу о том, что столетие со дня рождения Лермонтова не случайно совпало в 1914 г. с началом Первой мировой войны. Случайное совпадение, из которого не стоит делать никаких выводов, – скажет читатель. Все бы ничего, но почему-то потом памятные лермонтовские даты с завидной регулярностью приходились на переломные для России годы: 1939, 1941, 1964, 1991. 2014 - опять Лермонтов виноват?
Гроссман был блестящим - самое подходящее слово! - стилистом и лектором, мастерство которого признавали – порой неохотно – все современники, включая чуткого и к слову, и к славе Тынянова. Я часто перечитываю его книги, которые для меня не просто «предмет собирания», но источник неизменного удовольствия, будь то синее пятитомное собрание сочинений конца двадцатых годов или увлекательное расследование «Преступление Сухово-Кобылина». Работы Гроссмана сохраняют ценность по сей день, но зависть и недоброжелательство были присущи филологическим (ах, и не только им!) кругам как тогда, так и сейчас. Не могу согласиться со злой и несправедливой оценкой, которую дал ему в «Записках пушкиниста» Мстислав Цявловский: «Органически неспособный на кропотливую работу по архивным документам и поэтому очень слабый как текстолог, Леонид Петрович, вероятно, и как профессор не представляет большой величины. Он талантливый журналист и был бы, вероятно, незаурядным фельетонистом…. Пышная фраза – конек Гроссмана. Его писания невозможно долго читать, эти словесные фейерверки просто утомляют. В лучшем случае его этюды-эссе интересны постановкой вопросов, но не их разрешением. Он скользит по проблемам, не забирая их глубоко». Гораздо более объективную оценку дала... увы, «группа товарищей» в скромном некрологе «Литературной газеты»: «В его работах, при всей их скрупулезной научной оснащенности, нет и следа академического педантизма; в них слышится живой и страстный голос писателя, голос исследователя-художника».



Конечно, «о покойных либо хорошо, либо ничего», но сказано верно. Добавлю, что в некрологе перечислены все три романа Гроссмана, бывшие не в чести у тогдашней критики. На обороте газетной вырезки, находящейся в моем собрании, карандашная помета рукой поэта А.Ф. Кулемкина: «Мой профессор по кафедре критики в ВЛХИ в 1921-24 гг.».
Гроссман пережил многих друзей и часто выступал на заседаниях их памяти, находя добрые и верные слова. Среди них упомяну - только упомяну - еще двоих. Адресованные Леониду Петровичу инскрипты Георгия Шенгели украсят биографию любимого поэта, которую я сейчас завершаю. Поэт, переводчик и литературовед Юрий Никандрович Верховский (1878-1956) оказался чужим в «буднях советской недели», к которым пришлось приноравливаться. В 1926 г. вышел составленный и отредактированный им большой сборник «Поэты-декабристы», продолжавший антологию «Поэты пушкинской поры» (1919) – кажется, первое издание такого типа. Верховский препроводил книгу Гроссману со следующей надписью:
Дорогому
Леониду Петровичу
Гроссману
отъ автора весьма сокращеннаго
введенiя этой книги
Ю. Верховскаго
Москва. 1927
Обратим внимание на сохранение старой орфографии и через девять лет после ее отмены!
С этой книгой у меня связаны два воспоминания. Во-первых, я купил ее, причем в превосходном состоянии и в хорошем магазине ("Метрополь"), за совершенно ничтожную цену – как будто приемщик не заметил автографа на обороте авантитула. Во-вторых, был поражен, читая в Отделе рукописей РГБ письма Верховского Брюсову 1900-х годов – совершенно другая рука. Невольно мелькнула мысль: неужели подделка или какая-то мистификация? Хотя кто будет подделывать Верховского? Обращение к автографам показало, что почерк у Юрия Никандровича резко менялся дважды: первый раз в начале двадцатых (такой же аккуратный и красивый, но другой), второй раз в старости, в результате перенесенных болезней.
Читавшим Леонида Гроссмана советую перечитать его. Нечитавшим - завидую: вас ждет огромное удовольствие!

  • 1
symon_salavejka December 18th, 2015
Спасибо за рекомендацию! Не читал, но буду.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account