Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Околовирека-24: Питер Вирек

Герой сегодняшней серии - поэт, историк и философ Питер Роберт Эдвин Вирек (1916-2006), старший сын Джорджа Сильвестра, более известный в Америке, чем его отец; знакомый Ахматовой и Бродского, которому он помог устроиться на работу в колледж Маунт-Холлиок.

Питер Роберт Эдвин, первенец Джорджа и Маргарет Виреков, родился 5 августа 1916 г. Первое имя он получил в честь Питера Пэна, героя книг Джеймса Барри, третье – в честь прабабки-актрисы; крестным отцом был Гуго Мюнстерберг. 23 апреля 1918 г. к нему прибавился Джордж Сильвестр-младший, погибший в 1944 г. под Анцио в бою с нацистами. «Дети забавляют меня, – говорил счастливый отец своему биографу Элмеру Герцу в середине тридцатых. – Они льстят моему эго. Они умные, и я вижу в них самого себя или какие-то фазы себя. Я всегда говорю им, что они лучше меня. Если в нашем потомстве нет никакого улучшения, теория эволюции теряет смысл. Короче, я люблю своих детей, потому что они милые, а не в силу биологической случайности, называемой отцовством».


Питер Вирек. 1952.

«Глядя сегодня на моих золотоволосых мальчиков, – писал Джордж Сильвестр в автокомментариях к собранию стихов "Плоть и кровь моя" в 1931 г., – я понимаю, что дети – такое же продолжение моей личности, как и стихи. Через них я тянусь к будущему. Через меня они могут коснуться прошлого. Мы встречаемся в настоящем. Хотя сыновья, как и стихи, порой могут раздражать, они – проекция моего “я”. Возможно, когда-то я отдалюсь от сыновей, как уже отдалился от некоторых стихов. Дети принадлежат не мне одному, но матери и самим себе. Так же и стихи, которые живут своей жизнью. Но часть моего эго всегда будет трепетать в стихах и в детях». Отец не только заботился о воспитании и образовании сыновей (оба окончили Гарвардский университет), но повлиял на выбор ими профессии (старший – историк, младший – юрист) и даже на их взгляды – от противного.
По словам Питера, именно деятельность отца в предвоенные годы толкнула его от поэзии к политике. Вышедшая в сентябре 1941 г. его первая книга «Метаполитика. От романтиков до Гитлера» показывала идеи Гитлера и Розенберга как логичное продолжение взглядов романтиков, Фихте, Гегеля, Вагнера и Ницше. «Nation» и «New Republic» восторженно отозвались о книге – и с удовлетворением сообщили об аресте старшего Вирека.





«Метаполитика» означала разрыв с отцом, который получил ее 30 сентября 1941 г. с надписью:
«В 27-ую годовщину вашей свадьбы, вот мой первый прямой потомок.
Моему непосредственному предку по отцовской линии
эта так называемая “поджигающая войну” книга о прямых и косвенных предках нацистской чумы надписана с -----
да, с очень смешанными чувствами!
но с
НЕИЗМЕННОЙ ЛЮБОВЬЮ
от
Питера».
(Надпись приведена в биографии Вирека, написанной Герцем. Нынешнее местонахождение неизвестно - при распродаже книг с инскриптами Джорджа Сильвестра жене и сыну этот экземпляр не фигурировал. Вот бы найти!).
О реакции адресата автор рассказывал по-разному. По одной версии, он отказался читать книгу; по другой, прочитал ее в рукописи и выгнал сына из дома. Думаю, Джордж Сильвестр хотя бы пролистал «Метаполитику», а сыновьям пришло время начать самостоятельную жизнь. Во всяком случае, Питер, публично признав разногласия с отцом, отказался осудить его.
После защиты докторской диссертации на основе "Метаполитики" Питер начал преподавать, но в 1942 г. был призван в армию, служил "спецпропагандистом" в Северной Африке и в Италии. В июне 1945 г. в Риме он женился на русской эмигрантке и участнице Сопротивления Анне Марковой; через год у них родился сын Джон-Алексис, в 1948 г. дочь Валери Эдвина. После демобилизации в 1946 г. Питер получил место преподавателя истории и немецкой литературы в Гарварде, в 1947 г. стал доцентом колледжа Смита, годом позже – колледжа Маунт Холлиок, где проработал всю жизнь.
Питер возобновил общение с «непосредственным предком по отцовской линии» и даже обсуждал его стихи, но не касался политики. Назвав их отношения «амбивалентными», отец пояснил Герцу: «Мы любим друг друга и не доверяем друг другу до известного предела, но, бывая в Нью-Йорке, он всегда навещает меня... Все говорят, что он – вылитый я в его годы, только выше и красивее» (15 февраля 1952). «Отец остался один, ненавидимый всеми, и мне было жаль его, – рассказывал Питер много лет спустя. – Однажды он сказал, что я во всем был прав, но я не уверен, что он на самом деле пересмотрел свои взгляды и действительно сожалел о своем нацизме. Он говорил об этом как о своей “глупости”. Нельзя называть нацизм “глупостью”, если понимаешь, что это такое. Отец никогда не понимал этого как следует».
Определявший собственные взгляды как «гуманистический индивидуализм антифашистского Запада» (слова из инскрипта в морем собрании), младший Вирек 25 сентября 1948 г. подарил старшему первый сборник своих стихов «Террор и декор» – восторженно принятый критикой и удостоенный Пулитцеровской премии – с надписью: «Пеликану I: это твой третий внук; как знать, может он переживет Валери и Джона Алексиса? С любовью, Питер».





«Пеликан» – домашнее прозвище Джорджа Сильвестра, которым он подписал подаренное сыну 5 августа 1950 г. отдельное издание антитоталитаристской притчи «Искушение Джонатана» (1938).



Не знаю, откуда оно произошло, – видимо, от Пеликана как символа родительской любви и самопожертвования. Следующие сборники «Первое утро» (1952) и «Дерево хурмы» (1956) автор надписал одинаково и просто «Пеликану с любовью Питер».





Джордж Сильвестр внимательно читал стихи сына, а "Дерево хурмы" испещрил пометами. «Манхэттенского классициста», как младший Вирек называл себя, от первого и последнего американского декадента отделяли несколько литературных поколений. Питер провозгласил возвращение к «строгим поэтическим формам», оставленным «непосредственно перед Первой мировой войной», т. е. с началом «возрождения 1912 г.», к «глубокой и, если потребуется, трудной ясности». Старшие поэты понимали под «ясностью» и «строгими формами» нечто иное.
По поводу «Первого утра» Джордж Сильвестр писал сыну: «Не знаю, что сказать. Я прочитал две трети в день получения книги и нашел мало того, что способен понять. Я снова прочитал всё это на следующий день и остался в том же недоумении. В первом и втором сборниках я нашел несколько стихотворений, которые привлекли меня, например «Килрой» и «Конь зари». В новой книге я вижу лишь несколько отдельных строк, содержащих то, что я назвал бы волшебством». Жаль, он не оставил помет в своем экземпляре, и мы не знаем, какие это строки. «Возможно, это моя вина, – продолжал отец. – Я принадлежу к первому десятилетию ХХ-го века или даже к XIX-му, а ты к середине ХХ-го. По некоторым стихам я надеялся, что ты продвинешь или, напротив, вернешь поэзию к великому потоку традиции, но как минимум в этой книге твое развитие пошло совсем по другому пути. Меня раздражают педантизм, смешение критики и стихов. Отдает Поупом, но тот всегда выражался понятно. Может, я не прав. Может, я лишь обломок прошлого. Я еще не готов к окончательному вердикту и должен перечитать книгу в другом настроении» .
Получив сборник «Дерево хурмы», старый поэт отчеркнул на полях немало строк, пометив их «хорошо» и даже «отлично», как, например, финал первой части «Прогулки по мху»:
Пробудятся они, прикрыв глаза,
И для тоски ей нет иных причин,
Чем камешки в сандалиях её
Иль в рододендроне заблудший дрозд.
(перевод Валентина Емелина)
На соседних страницах мелькают «что это значит?», «где тут красота?», «слабо», «неритмично», «не нравится», «не понимаю» (об этих пометах филолог написал бы статью).





Как оценивал Питер поэзию отца? Об этом мы знаем только из писем Вирека-старшего к своему биографу Герцу. «Он любит мои стихи, знает многие наизусть, даже те, которые я сам забыл, но не имеет моральной смелости упомянуть их или меня. Полагаю, с исторической точки зрения, вне зависимости от достоинств моих стихов, я занимаю некоторое место в американской литературе. Во всяком случае, сын не должен участвовать в бойкоте против меня» (24 января 1952). «Мои стихи ощутимо повлияли на него, хотя он не осмелится это признать. Думаю, он немало пережил из-за меня, и его реакция – своеобразная форма Эдипова комплекса» (15 февраля 1952). «И как полемист, и как поэт Питер обязан мне больше, чем сам понимает. Точнее, в глубине души, наверно, все же понимает» (23 марта 1953). Мнения о влиянии стихов отца на стихи сына придерживается и Валентин Емелин, переводивший обоих на русский язык.
В 1959 г. все чаще болевший и нуждавшийся в постоянном уходе, Джордж Сильвестр переехал к Питеру в Саут-Хэдли, оборвав оставшиеся связи с внешним миром. Просмотрев гранки переиздания «Метаполитики», он сказал сыну, что признает его правоту. Питер считал отношение отца к Германии «амбивалентным» и не был полностью уверен в его искренности. «Человеческая природа, – заметил он Герцу, – слишком сложна, чтобы делать определенные выводы о ком-то другом, особенно о таких натурах, как отец».
Немного не доживший до девяноста лет, Питер Вирек пережил отца на 44 года. Хранившиеся в его семье рукописи отца переданы в Колумбийский университет вместе с архивом самого Питера. Книги с дарственными надписями Вирека-старшего жене и сыну оказались у двух букинистов (бостонского и ирландского), откуда частично попали ко мне. Книги Питера с дарственными надписями (вообще его инскрипты нередки и недороги), адресованными отцу, пришли из другого источника. Особая благодарность глубокоуважаемому lucas_v_leyden который помог мне преодолеть приступ амфибиальной асфиксии при их покупке.

?

Log in

No account? Create an account