Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Околовирека-9: Александр Харви

В ходе изучения биографии Вирека знакомишься с персонажами, о которых иначе точно никогда не узнал бы. Таков благополучно забытый американский прозаик и критик Александр Харви (1865-1948).

Александр Харви (увы, я не нашел его портрет) был заместителем главного редактора журнала "Current Literature", куда Вирек поступил на службу в конце 1906 г. по окончании колледжа. «Он шокировал, очаровывал и снова шокировал, – вспоминал Харви тридцать лет спустя. – Порой мы резко противостояли друг другу, но очарование оставалось». Особенное впечатление на него произвела комната Джорджа Сильвестра, когда он впервые оказался у него в гостях. «В углу красовалась картина с обнаженной юной девушкой, а под ней раскинулась роскошная и вызывающая зависть софа. Пол застелен шкурами и коврами. Стол украшен бюстом Наполеона; на одной стене распятие в итальянском стиле, с других глядят портреты Оскара Уайльда и По. Вирек надел пестрый, бьющий в глаза красками восточный халат, в котором он был подобен дерзкому сну, воплотившемуся в жизнь». Обычный декадентский набор, который в Европе и в России тех лет мог вызвать только улыбку – у кого ироническую, у кого саркастическую. Для Америки, даже для космополитического Нью-Йорка, это еще было в новинку.
Приятели без устали толковали о литературе: старший восторгался германской поэзией и философией, считая ее выше английской и тем более американской; младший, в котором он рассчитывал найти родственную душу, переводил разговор с Гёте, Ницше и Лессинга на По и Уайльда.
На суперобложке единственного сборника малой прозы Харви «Палец и другие рассказы» (1913) в качестве рекламы появились слова Вирека: «Я считаю Александра Харви лучшим из нынешних американских новеллистов». Старший ценил не только мнение, но и авторитет младшего, завершив предисловие к книге фразой: «Я очень, очень обязан Джорджу Сильвестру Виреку за воодушевление и доброжелательную критику». Не берусь судить о художественных достоинствах рассказов Харви, ибо, откровенно говоря, не вижу их. Сборник привлек мое внимание исключительно в связи с Виреком, место которому нашлось не только в предисловии.
Ироничная новелла «Усики» написана как бы от его имени – от имени «юного, очень юного знаменитого поэта, щеки которого еще почти не нуждались в бритве» и который «сделал очень успешную карьеру в качестве поэта страсти»: «Фрина оживала в моих стихах. Я перенес в оды и гимны весь пламень, который сжигал Сафо, все неистовства Лесбии, Семирамиды, Клеопатры и Афродиты». Сходство усиливалось упоминанием «моей первой книги стихов – вышедшей, кстати, тремя изданиями» и беседой рассказчика с человеком, которого он назвал… «лучшим новеллистом Америки»: «Если бы он был французом и писал по-французски, его слава переполнила бы оба полушария». Интересно, Вирек в самом деле сказал Харви нечто подобное, или это было подлинной самооценкой автора, вложенной в чужие уста и спрятанной под полуулыбкой.
Немудреный рассказ посвящен тому, как главный герой пытается соблазнить даму в два раза старше себя, жену окружного судьи с говорящим именем Graftly Lex, отличительной чертой внешности которой являются… усики над верхней губой. Сначала ее возмущали «сатаничные» творения «маленького чудовища», потом она стала находить в них вкус – по моде времени. Он посвятил отточенный сонет пресловутым усикам дамы – первый в своем роде и превознесенный другом-новеллистом как «более значительный вклад в американскую литературу, чем всё написанное Эдгаром По» – и прочитал его предмету обожания, объяснив, что это «один из забытых зовов страсти, искушению которых поддавались великолепные греки». Жена судьи тоже поддалась искушению, но юный герой не выдержал прикосновения усиков к своей нежной коже во время страстного поцелуя и, совсем как в водевиле, бежал с места происшествия. «Не прошло и недели, как все литературные журналы возвестили, что я навсегда бросил поэзию ради Уолл-стрита». Было ли в реальной жизни Вирека нечто подобное, не знаю. Возможно, Харви имел в виду увлечение друга, из-за которого тот еще в колледже «завалил» экзамен по математике: «Энергию, предназначенную для неприятной обязанности готовиться к испытанию, я направил в русло, более соответствующее полному страстей отрочеству. Замужняя дама, полуматеринские ласки которой так смутили юное сердце, была первой утонченной особой, отдавшейся мне». Во всяком случае, Вирек не возражал против публикации рассказа – тем более в книге, которую сам рекомендовал читателям.
Энергичный и предприимчивый Вирек постоянно привлекал старшего друга к своим литературным начинаниям. Тот не остался в долгу и в 1912 г. опубликовал восторженную на книгу стихов друга "Свеча и пламя", назвав автора «Александром Гамильтоном американской литературы»: «Джорджа Вирека можно понять только в свете того обстоятельства, что в ходе Войны за независимость нам не удалось сбросить иго Великобритании, – интригующе начал критик. – Англичане периодически открывают нас, и у нас появляются новые идеи. Казалось, так будет всегда. Внезапно появился Освободитель... Если бы Вирек родился в Англии и если бы его стихи пришли к нам из Лондона, в них заметили бы не больше декадентства, чем у Мередита или Броунинга. Если бы Джордж Мередит и Роберт Броунинг были американцами, никто в нашей стране не услышал бы о них, пока какой-нибудь англичанин не написал бы в «Saturday Review», что они – великие... Выдающаяся оригинальность Вирека в том, что он не может смотреть на жизнь, поэзию и человечество английскими глазами. Он смотрит своими собственными». «Будем надеяться, – заключил Харви, – что Джордж Вирек распространит на более широкую сферу то, что Гамильтон сделал для нас в политике».
В годы Первой мировой войны Харви в целом разделял прогерманскую позицию друга, изредка печатался в его журналах и был одним из желанных гостей на свадьбе Джорджа Сильвестра и Маргарет Хайн, которую - как добрый знакомый ее родителей - знал еще девочкой. Остракизм, которому Вирека подвергли в литературных кругах, не отразился на отношениях с Харви, который в ноябре 1918 г. подарил ему свою новую книгу "Бегство Шелли" «с благодарностью и любовью».

Harvey-Ins

HarveyLJ-1

HarveyLJ-2

В начале двадцатых Харви эпизодически сотрудничал в журнале Джорджа Сильвестра "American Monthly", потом... не знаю - нет сведений ни об их общении, ни о его прекращении или ссоре. В 1947 г. престарелый и всем забытый Александр Харви был одним из первых, кто рискнул возобновить переписку с вышедшим из тюрьмы Джорджем Виреком.
А книгу с дарственной надписью друга бедствовавший Вирек после Второй мировой войны продал (отсюда роспись шариковой ручкой в верхней части форзаца с инскриптом) известному коллекционеру Томасу Дики, собиравшему всё об английских романтиках. На обороте форзаца (как это по-научному называется?) Дики наклеил свой экслибрис: собственное фото - размером с почтовую открытку - на фоне книжных полок. Чтоб, таскаать, навека!

  • 1
phd_paul_lector March 2nd, 2015
Занятно. Я не совсем понял - это твоя книга? А если да, где фото Дики? :)

molodiakov March 6th, 2015
Моя, моя!!! Виноват - завтра повешу скан этого чуда))))

phd_paul_lector March 6th, 2015
:)

  • 1
?

Log in

No account? Create an account