Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Околовирека-4: Людвиг Льюисон

В предыдущей серии рассказывалось об одном из ближайших друзей молодого Вирека - поэте Уильяме Эллери Леонарде. Сегодня речь о втором ближайшем друге - писателе, филологе и публицисте Людвиге Льюисоне (1882-1955).

Льюисоны – выходцы из Германии, как и Фиреки, – оказавшись в Новом Свете, стремились стать «стопроцентными американцами» и забыть о своих корнях – этнических еврейских и культурных немецких. Людвиг родился в Берлине, в небогатой семье образованного, но неудачливого коммерсанта и мечтательной дочери раввина из Восточной Пруссии. Как и родители будущего приятеля, они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Отец хотел обеспечить единственному сыну «богатое и счастливое детство», но к 1890 г. окончательно разорился и последовал совету жены – перебраться в Америку, где у ее брата Зигфрида было собственное «дело» в Южной Каролине. Мальчик испытал потрясение сначала от долгого путешествия через океан, затем от грубых нравов провинции, хотя местные жители дружелюбно относились к новоприбывшим.
Почти не помнивший родину Людвиг рос одиноким задумчивым ребенком среди постоянных конфликтов отца с матерью, возникавших по любому поводу – от вечной нехватки денег до соблюдения еврейских традиций, от которых горе-коммерсант пытался эмансипироваться. Подобно Виреку, он рано пристрастился к чтению и к сочинительству. Однажды, неожиданно для самого себя и повинуясь некоему голосу свыше, он начал писать «истории о кораблекрушениях, о далеких островах, о бесконечных странствиях. Проза перемешивалась со стихами, ассонансы занимали место рифм. Я чувствовал только невероятный внутренний свет. Инстинктивно всё это было написано по-немецки», - вспоминал он.
Поначалу Людвиг скрывал свои опыты от посторонних глаз, но его успехи на ниве словесности оценили учитель латыни и одноклассники. «Внезапно я понял значение того непрерывного писания, к которому меня что-то побуждало все предыдущие месяцы. У меня талант к литературе. Теперь я это знаю. Больше никогда я в нем не сомневался. Судьба нашла меня». Втайне мечтая о лаврах поэта, юноша решил стать профессором английской литературы, поэтому учился с исключительным старанием, «хромая» лишь по математике (общая черта всех троих друзей!) и естественным наукам. В июне 1901 г. он первым в своем выпуске окончил колледж и в 19 лет получил степени бакалавра и магистра одновременно.

Lewisohn

Достижениям Льюисона особенно радовался преподаватель литературы, хотя его, мягко говоря, сдерживала национальность ученика. Людвига не приняли и в студенческое братство, куда не допускали евреев. Опыт друга оказался противоположным: в нью-йоркском колледже преобладали евреи, с которыми Вирек отлично ладил. В конце 1915 г. его, в числе немногих «гоев», избрали членом еврейского братства «PhiEpsilonPi» при университете Броун, и Джордж Сильвестр написал приветственные стихи для журнала «братьев». Евреи преобладали среди его друзей и близких знакомых на протяжении всей жизни – правда, многих из них он воспринимал как немцев (к которым причислял и австрийцев) или американцев. Он гордился «великими немцами» Фрейдом и Эйнштейном точно так же, как Гинденбургом и Гауптманом. Эйнштейн усомнился в его «арийстве»: «Я воспринимаю вас не как немца или американца, но как еврея». Генеалогический экскурс не изменил точку зрения отца теории относительности: «Вы обладаете психической адаптивностью еврея. В вашей психологии есть нечто, что позволяет мне говорить с вами без всяких барьеров». Этническая принадлежность и характерная внешность Льюисона могли смутить кого угодно, но только не его нового друга Сильвестра. Людвиг был интересен ему во всех отношениях – как немец, как сверстник, как поэт, как знаток английской литературы и как еврей.
В дом Фиреков Льюисон попал как товарищ Леонарда по докторантуре в Колумбийском университете, поскольку путь к вожделенной профессуре лежал через ученую степень, полученную "там где надо". «В угловой комнате появился еще один отверженный, будущий автор «Вверх по течению», - вспоминал Леонард в книге "Бог-Локомотив". - В этой американской хронике Льюисон зарисовал меня высоким, восторженным и лохматым. Я зарисую его невысоким и небритым, но не менее восторженным... Исключительная начитанность в английской, немецкой и латинской литературе органично соответствовала его духу. Поэзия была для нас целым миром, не вчерашняя, но поэзия для завтрашнего дня и для вечности». Молодые люди вдохновляли друг друга. «Сильвестр записывал свои разговоры с великими. Они слабы, бесхребетны, бессмысленны в сравнении с нашими беседами втроем много лет назад. Людвиг, Сильвестр и я, - вспоминал Леонард, - говорили так, как я больше никогда нигде не слышал. Нам на самом деле было что сказать. Людвиг заявлял: ”Мы трое станем вождями американской литературы”, – и мы верили ему. Сократ насладился бы нашими диалогами, нашим ораторским искусством, разговорами наших душ».
Однако судьба посылала им испытание за испытанием. В 1903 г. Леонарда отвергла обожаемая им девушка, и он бежал от несчастной любви в Германию, причем в истинную причину отъезда были посвящены всего несколько человек. Людвиг переселился в опустевшую комнату у Фиреков, которых назвал «необычайно обаятельным семейством с литературными склонностями». Дружба с Сильвестром стала, по словам биографа Льюисона Р. Мельника, «лирической, напряженной, трудной, слишком глубокой для спокойствия и благополучия обоих. Льюисон посвящал стихи беспечному юноше с золотыми волосами. Он воспевал его благосклонность. В самом подлинном смысле он был страстно влюблен в Вирека». Людвиг рассказал эту историю раньше и подробнее в «Вверх по течению», но не назвал даже условного имени героя своего романа, хотя несомненным «приветом» ему было упоминание на тех же страницах Нью-Йорка как «Ниневии» – по одному из самых знаменитых стихотворений друга.

Lewisohn-1Tit

Lewisohn-1Ins

«Лицо, голос, жест, казавшиеся странными и небывалыми, встали передо мной, и я оказался захвачен слепой и болезненной страстью. Все задавленные чувства моего мучительного отрочества, все мысли и поступки, скованные ложными ограничениями, зацвели теперь лихорадочным цветом. Была зима. Белая и тихая зима. Забавляясь причудливыми фантазиями, мы называли нашу страсть “розами в снегу”. Я совершал все экстравагантные и нелепые поступки. Я ничего не знал о жизни, о человеческой природе... Страсть была порочной и причинила мне неописуемые мучения, но, по счастью, оказалась смешанной с любовью к литературе и со жгучим, хотя и не всепоглощающим увлечением. В ней не было ничего ни от падения, ни от вырождения. Я не горжусь ей, но и не стыжусь ее. Оглядываясь назад, я вижу, что она странными нотами вплелась в неизбежную музыку жизни – ни хорошую, ни плохую, ни правую, ни неправую. Теперь мы оба женаты и, встречаясь как добрые друзья, с улыбкой вспоминаем прошлое – настолько давнее, что оно кажется сказкой, – когда мы причиняли друг другу радость, боль и слезы».
И роза света расцвела вдали,
Так далека, но ясна, как заря.
Всё ближе, ближе – и узнал я вдруг
По сладкой боли, трепету, любви,
Томленью, счастью – это ты, мой друг!
(перевод Валентина Емелина)
Посылая в 1905 г. тетрадь таких стихов Виреку, дом которого он уже оставил, Льюисон писал: «Поскольку моя жизнь переменилась после встречи с тобой, поскольку через тебя я узнал возможности радости, поскольку наша привязанность, пережившая все бури, несомненно, продлится до конца, я посвящаю тебе эти стихи. Прочитай их не только ради той малой прелести, которой они обладают , но ради преданности, которая делает их твоими в такой же степени, что и моими... Хочу, чтобы ты увидел их такими, каковы они сейчас, ты, чье имя я не смею назвать, но кому эти стихи принадлежат по праву, чей дорогой образ со мной сейчас и будет всегда – до самого конца». На этом основании Мельник делает однозначный вывод об интимной близости молодых людей, используя как источник не только стихи и «Вверх по течению», но и роман Льюисона «Дело мистера Крампа», в котором предметом страсти героя, наделенного чертами автора, является женщина. Вирек не скрывал своей бисексуальности – больше психологической, чем физиологической – как и вообще сексуальной стороны своей жизни и даже бравировал ей, признавшись, что «долго и тщательно старался заработать плохую репутацию».
Льюисон сыграл большую роль в подлинном литературном дебюте Вирека – издании в 1904 г. сборника «Стихотворения» на немецком языке: он помог отобрать и отредактировать тексты, а типографские расходы друзья разделили пополам.

Ged04-Tit

Книжечку открывало английское эссе Людвига, ранее напечатанное в журнале «Sewanee Review». Начав с краткой характеристики германоязычной поэзии США: «ее аудитория одна из самых скудных, поскольку переполненный литературный рынок родины (Германии – В.М.) едва ли нуждается в ней», – автор отметил лишь Конрада Ниса, приведя его слова о «розах в снегу» (!), и Вирека, ради которого всё это было написано. Льюисон охарактеризовал его как «поэта, сформировавшегося в литературной традиции одного языка (английского – В.М.) и творящего на другом», как «единственного настоящего германо-американского поэта» и даже как «феномен, не имеющий аналогов». Приведя обширные цитаты в собственном переводе, он подчеркнул мастерскую технику и «страстную искренность» стихов друга.
Благодарный Вирек назвал встречу с Льюисоном «важным фактором поэтической эволюции» «в тот критический момент, когда я переходил с немецкого языка на английский», посвятил ему заключительное стихотворение немецкой «Ниневии», а затем использовал его переводы при подготовке английской "Ниневии". Он привлекал друга к литературным предприятиям, в которых участвовал, включая поэтическую антологию "Америка: литания народов" (1907) и журнал "International" (с 1913 г.), и неоднократно хвалил в печати его произведения. Их стихи не раз печатались в одних и тех же изданиях, вроде антологии "Юношеский хор" (1910), хотя Льюисон так и не получил признание как поэт.
В годы Первой мировой войны Льюисон, преподававший «литературу гуннов» в университете Огайо (ему прямо дали понять, что в "стране равных возможностей" еврею из Европы нечего мечтать о кафедре английской филологии), принял сторону Германии и иногда помещал в журналах Вирека стихи и переводы. В конце 1916 г. он выпустил «Дух современной германской литературы» – «небольшую аполитичную книжку, пытавшуюся передать дух, атмосферу, настроение и показать, что лучшие из здравствующих писателей – либералы, радикалы, носители гётевской свободы». Результатом стали вызов к окружному прокурору, недовольство университетского начальства и необходимость искать другую работу. В конце октября 1917 г. Теодор Драйзер записал разговор с Льюисоном: «Если немцы победят, он уверен, что положение вещей станет несколько лучше в интеллектуальном плане, несколько свободнее». Неудивительно, что критик Стюарт Шерман, назвавший в 1917 г. Вирека “самым вульгарным голосом из всех раздававшихся в американской литературе, за возможным исключением Драйзера”, противопоставил его, Хьюнекера и Льюисона «нашим исконным англо-саксонским историкам».
Начав сотрудничать в 1923 г. с издательством Халдемана-Джулиуса, Вирек сразу привлек Льюисона к работе, и тот подготовил для серии "Маленькие голубые книжки" сборник переводов «Современная немецкая поэзия», от Лилиенкрона и Ницше до Георге и Рильке. «Дар творца и дар критика редко сочетаются в одном человеке, – писал Вирек в предисловии. – Людвиг Льюисон, которому мы обязаны этой антологией, – блестящее исключение. В небольшом томике отразились и творческий, и критический талант. Собирая – неутомимая пчела – мед с самых дальних цветов, он проявил интуицию и проницательность. А затем преобразил эти сокровища в лаборатории творческого воображения, поскольку идеальный переводчик – творец». Отметив талант Льюисона, который «относясь к своим трудам строже, чем к работе других, заточил собственные песни в темницу», Джордж Сильвестр закончил: «Если эта книжечка попадет к пришельцу с Юпитера, тот получит верное представление о направлениях, боровшихся за господство в немецкой поэзии в конце XIX и первой четверти ХХ веков. Без сомнения, он найдет полдюжины стихотворений, достойных перевода на юпитерианский язык. Чего же большего мы можем ждать от антологии?». Льюисон, живший в Европе, поскольку в США ему грозил судебный процесс за двоеженство, отнесся к работе с любовью и тепло поблагодарил «дорогого старого друга» за добрые слова.
В 1932 г. Льюисон выпустил большую книгу "Выразительность в Америке" - историю американской литературы, в которой с похвалой отозвался о Виреке (а также о Леонарде): «Его имя и репутация замалчивались критиками и составителями антологий, которые искренне стыдились своего отношения к Виреку, вызванного приступом военного психоза. Сегодня вряд ли кто-то станет отрицать, что Вирек был самым выдающимся американским поэтом между 1907 и 1914 годами и что хору граничащих с лестью восторгов, которыми встречались его книги, противостояло всего лишь несколько голосов... Риди, Леонард, Гаррис, Ле Гальенн и более всех Хьюнекер были уверены, что дух новой поэзии, наконец-то, впервые достиг наших берегов. Но это еще не всё. Сборники стихов Вирека продавались и приносили доход. Они свидетельствовали, что людям предельно наскучила банальность модных стихоплетов и что потребность в поэте остается вечной... В этот момент Вирек как человек и художник оказал раскрепощающее влияние на американскую жизнь и литературу. По его влиянию чуткий пророк должен был предсказать неизбежность многих перемен, которые вскоре наступили. С годами Вирек писал всё лучше и лучше, и только крикливость, без сомнения, скрывающая страх или неуверенность, помешала его лучшим сонетам, равно как и наиболее тонким и тихим из его ранних вещей, занять достойное место в поэзии своего времени».
Льюисон высоко оценил и роман "Мои первые 2000 лет": «На редкость оригинально по содержанию и творческому методу; пленительно и блестяще; исторические картины разворачиваются с поразившей меня живописностью и ясностью». Несомненной перекличкой с "трилогией о бессмертных" можно считать его собственный роман «Последние дни Шейлока» (1931), в котором классический образ интерпретирован по-новому, как Вечный жид у Вирека. Льюисон изобразил Шейлока патриотом, цель которого – защита соплеменников, а хитрость и ростовщичество – лишь средства для ее достижения. Первые экземпляры были посланы Мартину Буберу, Шолому Ашу, Якобу Вассерману, Томасу Манну и, полагаю, Виреку.

Lewisohn-3Tit

Lewisohn-3Ins

Весной 1933 г. Льюисон, все еще живший в Европе, одним из первых в американской прессе выступил с осуждением нацистов, сделав акцент на судьбе евреев. Истоки трагедии германского еврейства он, будучи убежденным сионистом, видел в попытках ассимиляции, которая не сделала евреев немцами, но подавила их национальное чувство, поэтому леволиберальная критика называла его «реакционером» и «шовинистом». Вернувшись в Америку в мае 1934 г., он не разорвал отношения с поддержавшим нацистов Виреком – по крайней мере, открыто - но постепенно они сошли на нет.
Через пятнадцать лет, в мае 1949 г., на симпозиуме в честь 200-летия Гёте Льюисону представился Питер Вирек. «Конечно, я понял, кто это, еще до того, как он заговорил со мной», – написал Льюисон старшему Виреку 18 мая, соглашаясь восстановить дружбу. «Он всегда был моим другом, – пояснил Вирек Э. Герцу 19 июля 1949 г., – даже когда не соглашался со мной столь же яростно, как вы». В этой связи биограф Людвига напомнил его слова из давнего письма Джорджу Сильвестру: «Я завел много новых друзей в разных частях света, но всегда с особенной теплотой думаю о немногих старых и наиболее испытанных».
«Думаю, ты сможешь претворить свой опыт последних лет в нечто замечательное», – заметил Льюисон в новом послании другу, показывая, что следил за его судьбой. Предпочитая сам не вспоминать о прошлом, Вирек тем более не напоминал о нем сионисту и ортодоксальному иудею Льюисону, но их объединял антикоммунизм, испортивший репутацию обоих. «Все редакторы и критики против меня, – жаловался он Виреку, – потому что я ни на мгновение не очаровывался их Советской Утопией. Меня она никогда не дурачила, и теперь они ненавидят меня, стыдясь своей прежней глупости». Представим улыбку адресата при чтении этих строк.
В послевоенной переписке преобладали литературные темы. Получив переводы Вирека из Гейне (не публиковались), Льюисон назвал их «блистательно мастерскими – и более убедительными для меня, нежели чертово лукавство оригиналов... Я очень не люблю его. Я не верю ни единому его слову». В молодости считавший Гейне примером для подражания, Льюисон теперь видел в нем только ренегата. Он изливал душу другу, последними словами ругая критиков за недооценку своих романов и нежелание признать вклад евреев в американскую литературу.
В сентябре 1952 г. Сильвестр заехал в университет Брандейс, где преподавал Льюисон. Тот нашел гостя «таким же, как в двадцать лет. Выглядит молодым или, скорее, набальзамированным», добавив: «По существу он никогда не хотел вреда никому, но был втянут в эти ужасы по легкомыслию и слабости характера». 16 сентября Вирек описал Герцу «восхитительную встречу»: «Людвиг сделал примечательное наблюдение. Он сказал, что я поэт, но литература как таковая меня не интересует. Действительно, я никогда не интересовался классиками и даже путем не читал их. Еще меньше мне интересна современная литература... Людвиг сказал, что я филосемит (он знает, что это так), но с его точки зрения филосемиты хуже, чем антисемиты. Я за ассимиляцию евреев, которые могут быть ассимилированы, а он за то, чтобы они отправились в Сион».
Поздравляя Льюисона с днем рождения в 1953 г., Вирек отметил, что тот «завоевал не только уважение и восхищение не-евреев, но почти фанатичную преданность собственного народа», и пожелал «долгой плодтворной жизни до прихода зимы». Вспомнив «песенную дорогу, по которой мы шли вместе», он подписался «снова Путти» и выразил надежду, что «перед последним прощанием наши пути еще пересекутся». Нечастые встречи и письма скрасили последние годы обоих.
Людвиг Льюисон умер 31 декабря 1955 г., в день рождения Вирека, о чем тот узнал несколько дней спустя от его жены Луизы.

Ральф Мельник написал подробную биографию Льюисона (2 тома, более тысячи страниц), из которой я извлек многие детали его отношений с Виреком: Ralph Melnick. The Life and Work of Ludwig Lewisohn. Vol. I. A Touch of Wildness. Vol. II. This Dark and Desperate Age. Detroit: Wayne State University Press, 1998.
Автографы Льюисона встречаются часто и стоят недорого.

?

Log in

No account? Create an account