Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Околовирека-3: Уильям Эллери Леонард

В предыдущей серии рассказывалось о родителях Джорджа Вирека. Теперь переходим к его друзьям.

«Самой вдохновляющей литературной дружбой моей юности» Вирек назвал знакомство с Уильямом Эллери Леонардом (1876-1944) и Людвигом Льюисоном (о нем в следующей серии).
Сын священника, сменившего кафедру на ремесло редактора провинциальной газеты, но не переставшего быть проповедником, Леонард мечтал стать профессором филологии и знаменитым поэтом. Выросший в бедности и привыкший к упорному труду, он получил степень бакалавра в Бостоне, магистра – в Гарварде, обратил на себя внимание знаменитых психологов Уильяма Джеймса и Гуго Мюнстерберга, два года стажировался в университетах Гёттингена и Бонна, где – без каких-либо немецких корней – «в первый и последний раз в жизни интеллектуально чувствовал себя дома» и даже «начал видеть в Германии идеальное государство», страну «мудрых законов и людей, повинующихся им не из трусости, но из участия в общем деле». По возвращении домой в 1902 г. Леонард получил стипендию в Колумбийском университете для работы над докторской диссертацией «Байрон и байронизм в Америке», которую защитил два года спустя. Желая поддержать знание немецкого (в зрелые годы он владел 26 языками) и не отрываться от полюбившейся среды, молодой филолог решил снять комнату в интеллигентной немецкой семье. Знакомые дали ему адрес Луи Фирека, который охотно принял квартиранта. При первом визите наибольшее впечатление на него произвел сын хозяина. Обидевшись, что гость не уделяет ему внимание, семнадцатилетний «золотоволосый эльф» выскочил из-за спины матери с криком «Их бин айн дихтер!», «Я поэт!».
Они быстро подружились, причем разница в девять лет не сказывалась на отношениях. Несмотря на возраст и ученые степени, Эллери, как его обычно называли, в душе остался ребенком – некоторые считали, что на всю жизнь. Вирек поразил его сочетанием восторженной юности с ранней зрелостью. «Эллери, научи меня какому-нибудь новому греху», – говорил юный поэт с настоящей, как ему казалось, уайльдовской интонацией. Родители, переставшие понимать литературные пристрастия «Путти», обрадовались, когда у него появился товарищ по интересам, серьезный, вдумчивый и в то же время компанейский, не пугавшийся напускной «прусской» суровости Луи и ценивший доброту, терпение и заботу Лауры, которая приговаривала: «Не обижайтесь на папу и вы увидите его лучшие стороны».
Под прозрачным именем «Эллард» Леонард фигурирует в автобиографическом романе Льюисона «Вверх по течению. Американская хроника»: «Он был высок, прям и худ до истощения. Сзади развевался рваный плащ, на голове красовалась бесформенная выцветшая шляпа набекрень. Тонкие ноздри, казалось, всё время дрожали, а губы сжимались в полу-обидчивой, полу-презрительной решимости. Из-под шляпы сверкали самые выразительные глаза, какие когда-либо были приданы человеческому лицу, – огненные и проникновенные, то угрюмые, то полные веселья. Он говорил, сопровождая речь широкими, свободными, экспрессивными жестами и обрывая фразы со странной резкостью... Не знаю почему, я спросил его, пишет ли он стихи. И когда он ответил “да”, я инстинктивно почувствовал, что его стихи лучше моих, намного лучше, и, как ни странно, не огорчился, а напротив, порадовался. По прошествии времени я не могу сказать, насколько быстро созрела наша дружба, но я знаю, что вскоре мы стали много значить друг для друга... Его мучили бедность, любовь и окружавшая нас интеллектуальная серость... Раньше я никогда не встречал поэтов, но поэзия в те дни значила для меня всё. Прекрасная или благородная строка, звучный или затрудненный ритмический переход могли очаровать меня на многие дни. Я был захвачен другом и его стихами. Мы оба чувствовали себя изгнанниками и, не переставая говорить, бродили по улицам, погружавшимся в зимний сумрак». Получив роман, «Эллард» написал автору: «Я прочитал его дважды – по-настоящему прекрасная, глубокая книга... Однажды ты сказал мне: “Ах, если бы верить, что наши страдания дадут хоть какой-нибудь результат”. Вот этот результат, адекватный и долговечный» .
Вся жизнь Леонарда была омрачена тяжелыми неврозами. В два с половиной года он испытал ужас, увидев вблизи грохочущий и мечущий искры паровоз, который принял за карающего Бога, готового пожрать малыша за непослушание. Позже Эллери подробно описал пережитое в книге «Бог-Локомотив»: психологи ценили ее за откровенность и информативность, хотя литераторы сомневались в ее достоверности и даже видели в ней причудливую саморекламу.

Leonard-Ins

В 1906 г. Леонард получил избавившую его от бедности работу в Висконсинском университете в Мэдисоне, где до конца своей жизни преподавал английскую литературу.

Leonard

«Одним из наиболее интересных и заметных членов факультета, очень эксцентричным человеком, был поэт Уильям Эллери Леонард, высокий мужчина с очень большой головой и копной седых волос, – вспоминал работавший там же математик Станислав Улам. – Автор книги «Бог-Локомотив», он, по слухам, испытывал сильнейший, болезненный страх перед поездами. Из-за этого он никогда не выезжал из университета в Мэдисоне; говорили, что его зарплату (которая была очень низкой для профессора) никогда не повышали, поскольку он бы и так никуда не уехал».
Дело было не только в поездах. В 1909 г. Леонард женился на Шарлотте Фриман – дочери профессора, у которого снимал комнату, – зная, что та страдает душевной болезнью (депрессивная форма маниакально-депрессивного психоза), но надеясь излечить ее любовью. Опыт оказался неудачным: семейная жизнь двух неуравновешенных людей не задалась, и через два года Шарлотта покончила с собой, выпив яд. Родственники обвинили поэта в том, что он довел жену до самоубийства грубым обращением, и начали травить его . В сочетании с неврозами это вызвало сильнейшую агорафобию, которую Леонард определял как «оторванность от центра безопасности». Уехать из Мэдисона он не смог. Справиться с недугом не помогли ни профессиональные советы Мюнстерберга, ни аутоэкзорцизм в виде работы над автобиографией «Бог-Локомотив» и исповедальной поэмой в сонетах «Две жизни». «С точки зрения автобиографичности, – писал о ней Ньютон Арвин, – перед нами один из самых необычных документов в американской и, возможно, в мировой литературе». «Эта история заслуживает места среди поэтических трагедий всех времен, – вторил ему Глен Хьюз. – Ее искренность не может не поражать тех, кто привык к нынешнему легкомыслию». Корреспондент автора Чарльз Айриш считал по-другому: «Поэма, пусть хорошо написанная и, как мне довелось узнать, верно излагающая факты, является еще одним примером коммерциализации личных горестей, которые должны быть слишком сокровенны для того, чтобы пускать их в печать и продавать по 2 доллара за штуку (цена отдельного издания - В.М.)... Поэма, особенно конец второй части, где говорится о последнем приступе безумия, непростительна. Есть вещи, о которых нельзя говорить и писать даже при самом широком понимании поэтической вольности. Я не могу принять превращение собственных несчастий в товар».
В итоге Леонард – пловец, конькобежец, любимец студентов, переводчик античной и средневековой классики и, наконец-то, получивший признание поэт – оказался заперт в пределы кампуса. «Сильное обострение нервной болезни, – признался он 28 декабря 1925 г. одному из знакомых, – заставляет нас жить в центре. Уже много лет я не был дальше, чем за четыре квартала от дома. Странное, ужасное, непредвиденное, но всемогущее влияние».

Ellery-Let1Ob

Ellery-Let1

Однако поэт не утратил интереса к «внешнему миру»: в 1914 г. он женился на Шарлотте Чарльтон, через двадцать лет расстался, а еще через шесть снова женился на ней, успев в промежутке ненадолго сочетаться браком со студенткой Грейс Голден, в два с лишним раза моложе его. Об этом он периодически сообщал другу, который все реже добирался до Мэдисона. «Я чувствовал, что нам нет нужды переписываться, – заметил Вирек в письме Леонарду в середине тридцатых. – Когда бы мы ни встретились, мы полностью понимаем друг друга и можем продолжить разговор с того места, на котором оборвали его в прошлый раз. К тому же в моей душе накопилось столько всего, чем я не хотел отягощать тебя, поскольку у тебя слишком много своих проблем. Я часто посылал тебя всякие вырезки – не потому что они так уж важны, но чтобы сказать тебе, что я еще здесь, еще люблю тебя, еще интересуюсь чем-то и сам могу быть интересен». «Я бы хотел любить так же сильно, как ты, но неспособен на это, потому что влюблен в самого себя», – добавил он.
Как поэт Леонард не был бунтарем – напротив, ориентировался на традиции английского романтизма – но смог выпустить «Сонеты и стихотворения» в 1906 г. только за собственный счет. «То, что он не нашел издателя, как нельзя лучше характеризует атмосферу периода, поскольку его стихи, отлитые в строгом соответствии с шаблоном великой британской традиции, были полны воодушевления. Редакторы пугались любого отзвука жизни, даже если это был опыт возвышенного духа и характера» - писал позже Льюисон. Книга прошла незамеченной. «Я не тормошил критиков, да и они не беспокоились обо мне», – делился он 17 мая 1907 г. с Виреком, который ранее обещал «использовать все свое небольшое влияние чтобы помочь твоей книге». «Перечитав его стихи, – писал Льюисон, некогда печатавший их «с голоса» на машинке у Фиреков, поскольку автор не умел этого делать, – я не могу холодно отрешиться ни от романтики нашего раннего товарищества, ни от умиротворения нашей зрелой дружбы. Но я уже не так легко возбудим, как раньше. Они не уступают никакой поэзии, созданной на этом континенте... Его стихи отягощены интеллектуальной строгостью и презрением к моде – к поэтической моде вчерашнего или сегодняшнего дня. Но в них есть отзвук величия». В итоговой книге об американской литературе Льюисон отвел другу место наравне с Эдвином Арлингтоном Робинсоном и Вэчелом Линдсеем, причем сравнение было не в их пользу «Защита Льюисоном поэтов Уильяма Эллери Леонарда и Джорджа Сильвестра Вирека вряд ли кого-то убедит» - писал в 1980 г. критик Джеррольд Хирш. «Современные составители антологий игнорируют Вирека; точно так же они игнорируют Леонарда - заметил Льюисон в 1954 г. - Это просто мода. Но придет день, когда поэтам воздадут по заслугам вопреки всякой моде».
В годы Первой мировой войны Леонард принял сторону Вирека и Германии. Еще в 1912 г. он включил посвящение Вильгельму II – наряду с Линкольном, По и Уитмэном – в сборник «Тщеславие людское» (1912), с которого началось его признание как поэта. С начала войны он «писал и публиковал прозу и стихи, за подписью и без нее, против пристрастной идеологии наших интеллектуалов, против затягивавшихся вокруг нас финансовых силков “союзников”, против зловещего и опасного распространения новой мифологии о борьбе Ормузда с Ариманом... Я собрал сатиры и эпиграммы в книгу «Стихи 1914-1916» с длинным политическим предисловием в прозе». Горькие саркастические стихи, появлявшиеся – обычно под псевдонимом «Оливер Эймс» – в «International» и, реже, в «Fatherland», не походили на те, что слагал Джордж Сильвестр во славу кайзера или Бисмарка, однако в отношении к происхоядщему они были практически единодушны. В 1916 г. Леонарду удалось – как оказалось, в последний раз – преодолеть агорафобию и покинуть Мэдисон ради летней школы университета Нью-Йорка, что дало возможность регулярно общаться с другом. Он надеялся получить здесь место, поскольку в Висконсине его уже обвиняли в симпатиях к «тевтонам», но репутация помешала этому.
В предисловии к сборнику, датированном «январь 1917», поэт писал: «Только истерия, трусость или откровенная глупость позволяют назвать безнравственным или вероломным американца, честно выступающего на стороне Германии». Столь же четко он определил свои цели: «Поддержать тех, кто уже высказался в пользу Германии; ободрить тех, кто хотел, но пока не осмелился высказаться в пользу Германии; создать в сознании тех, кто, разделяя общую враждебность, не утратил естественный дух честной игры, понимание реальной Германии». Пока сборник печатался, отношения с Берлином были разорваны. Леонард не пустил книгу в продажу, поэтому она очень редка.

Ellery-Cov

В окончательном варианте с пометой «privately printed» нет выходных данных и даже фамилии автора, но есть еще одно предисловие – от 6 марта: «Я отказался от обнародования этих страниц и напечатал всего несколько экземпляров для близких друзей, которые знают, насколько глубоко я страдал душой в последние годы как американец и как человек, верящий в Германию, как гуманист и как философ, – знают лучше других, потому что страдали вместе со мной». Лишь несколько стихотворений из нее вошли в раздел «Мировая война» «изборника» «Сын земли» (1928), включая «Военные новости» о «страшилках» лондонской «Times» про немцев, которые заражают пленных туберкулезом, и инвективу «Коллеге Бедье», осудившую маститого французского текстолога за фальсификацию – с пропагандистскими целями – дневников немецких солдат, найденных в Бельгии.
Не отказываясь от любви к Германии, Леонард решительно не принял нацизм. «Нет, я не сторонник Гитлера, – писал он Виреку 6 мая 1934 г., – но, пытаясь быть мудрым и проницательным, даже прочитал 700 с лишним страниц его автобиографии. Дело не только в антисемитизме: народ, видимо, пытается оправдать себя… или это психоз (как в Америке в годы войны), с кошмарным отречением от старой человеческой и политической мудрости?». После 1937 г. переписка оборвалась: биограф Леонарда утверждал, что тот решил порвать с другом, но никак не подтвердил это.
Уильям Эллери Леонард скончался в 1944 г. в возрасте 67 лет, когда Вирек отбывал тюремный срок.
Его первая биография вышла совсем недавно: Neale Reinitz. William Ellery Leonard. The Professor and the Locomotive God. Teaneck: Fairleigh Dickinson University Press, 2013.
Книги Леонарда (за исключением военных стихов) и его автографы (даже на первом сборнике) не относятся к числу редких и дорогих - видимо, из-за недостатка интереса, что, ИМХО, не вполне справедливо. Стремясь совместить полезное с приятным, я - при работе над биографией Вирека - купил "Бог-локомотив" с инскриптом коллеге по университету, "Две жизни" с вклеенными письмами к Чарльзу Айришу и его сердитыми заметками, воспроизведенное выше письмо к неизвестному лицу, и "Сын земли", откуда заимствован приведенный портрет с подлинной подписью (в той же книге есть перевод лермонтовского "Паруса" - знают ли об этом лермонтоведы?). Анонимный сборник военных стихов украсил мини-коллекцию.

  • 1
scabon January 19th, 2015
Небольшая поправка по поводу следующей цитаты:

"«Одним из наиболее интересных и заметных членов факультета, очень эксцентричным человеком, был поэт Уильям Эллери Леонард, высокий мужчина с очень большой головой и копной седых волос, – вспоминал работавший там же математик Адам Улам"

Это цитата из воспоминаний математика Станислава Улама. Адам Улам, известный специалист по марксизму, истории СССР и международным отношениям (тоже написавший книгу воспоминаний), был его младшим братом. Станислав увёз Адама из Польши в Америку учиться в августе 1939-го года на последнем рейсе. Сначала они планировали отплыть в начале сентября, но потом, к счастью, передумали...

molodiakov January 20th, 2015
Спасибо. Вот так "оговорочка по Фрейду": в исходном тексте биографии, откуда взят фрагмент, было "С. Улам", но в ЖЖ я совершенно механически расшифровал этот инициал как... Адам))))

scabon January 20th, 2015
Это ещё не самое страшное. В позднесоветские времена родственница одной моей знакомой на защите диссертации случайно сказала не "диктатура пролетариата", а так, как она привыкла говорить в своём кругу -- "диктатура над пролетариатом" :) Но ничего, обошлось, все притворились, что не заметили...

lucas_v_leyden January 19th, 2015
Очень интересно! А неужели другого способа бедолаге выехать не было, кроме окаянного локомотива? Замечательная история.

scabon January 19th, 2015


Edited at 2015-01-19 09:51 pm (UTC)

molodiakov January 20th, 2015
Шок от локомотива запустил цепочку неврозов (я не стал приводить подробности), что в итоге привело к столь сильной агорафобии.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account