Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Приключения Котикокуры в стране большевиков

"Советская" глава романа Джорджа Вирека "Непобедимый Адам". Перевод рабочий - сыроватый, но точный.

Нина Петрова идет в Загс. – Котикокура Катафович ревнует. – Священный трактор. – Старик двадцати двух лет. – Разложение молодежи. – Я исключен. – Товарищ Котикокура переходит границу.

Нина Петровна встала с постели, потянулась, зевнула и заявила:
- Котикокура Катафович, сегодня мы идем в Загс разводиться.
Я подскочил на кровати:
- Что ты сказала, Нина?
- Говорю, сегодня мы разводимся, – спокойно повторила она. Расчесала волосы, натянула шерстяную юбку на маленькие, мальчишеские бедра и застегнула кофточку, обтягивавшую ее полную грудь.
Она разрезала небольшой кусок хлеба ровно пополам и разила жидкий чай в два стакана.
- Одевайся, Котикокура Катафович, и пошли. В Загсе полно народа, а потом пойдем на работу. Наш цех работает отлично. Мы опередим всех в районе и, может, получим грамоту от ЦК.
В ее больших черных глазах светился ум. Высокий округлый лоб с иссиня-черными волосами был холоден как мрамор.
Она выпила чай в один или два глотка и выпалила, как будто выступая на собрании: «Работа! Работа! Вот что спасет Советскую Россию», –.
Нина оценивающе посмотрела на меня. «Твои мускулы, Котикору Катафович – настоящее сокровище. Все восхищаются твоей силой и твоей преданностью. Ты настоящий русский».
Я попытался было найти аналог этому ребенку во времени или пространстве, но николда не встречал никого подобного. У нее не было ни раздраженности женщин Французской революции, ни тщеславия аристократок. Она была холодной и рассудительной, а ее слова звучали с ясностью колокола, без полутонов.
- А почему ты хочешь развестись со мной, Нина Петровна?
Пожевав кусок хлеба, она ответила: «Ты удовлетворил мою биологическую потребность, Котикокура Катафович. Мы женаты три месяца. Достаточно пожертвовали примитивному инстинкту, верно? Товарищ, у нас еще много работы впереди».
- Неправда, Нина Петровна! – ответил я сердито. – Ты влюбилась в этого идиота Степана Владислова.
- Что ты имеешь в виду «влюбилась», Котикокура Катафович? Ты говоришь как буржуй! Что такое любовь и что с ней делать, товарищ? – она угрожающе наставила на меня указательный палец. – Ты начитался буржуазной литературы. Все написанное до Карла Маркса надо сжечь.
Маркс – Бог, а Ленин – пророк его, подумал я.
- А Степан – не идиот, Котикокура Катафович! Он сын крестьянина. В его семье нет ни одного буржуя! Его тело и сознание укоренены в земле. Среди нас он больше всех работает, и ты это знаешь.
Она внимательно посмотрела на меня. «Ты тоже от земли. От тебя даже пахнет землей. В твоем взгляде и слухе есть почти животная острота. Это-то и привлекло меня в тебе».
Чтобы не проговориться, что я лорд Котесбюри из Англии, я засунул ноги в штаны и яростно застегнул полтяжки.
- Увы, мой дед был купцом, – продолжала она, – а со стороны бабки кто-то служил царю. Поэтому у меня маленькие руки и ноги, – горько вздохнула она, – и я не могу работать как настоящая крестьянка. Но, – она сжала кулачки и воскликнула, – я преодолею свое проклятое происхождение! Я глубоко, глубоко пущу корни в землю!
В ее взгляде мелькнула внезапная свирепость, но лоб оставался холоден, как ледник.
- Нина Петровна, – начал я мягко, – зачем нам разводиться? Разве мы не счастливы?
- Мы удовлетворены, Котикокура Катафович, это верно. Но что ты называешь счастьем? Ты говоришь о счастье, как буржуй. Что такое счастье? Кому оно нужно? России нужны храбрость, сила, тракторы, паровозы, электростанции.
- А чего хочешь ты, Нина Петровна?
- Хочу работать – выполнять свой долг, уничтожать врагов в стране и за ее пределами чтобы сделать мир свободным для рабочих!
Я сердито сжевал хлеб и заглотнул чай.
- Но прежде всего ты хочешь замуж за Степана Владислова, – добавил я, уязвленный, что женщина осмелилась отвергнуть меня. Меня, Котикокуру, князя гаремов и любимца императриц!
Почесав короткий толстый нос, она ответила без малейшего намека на эмоции: «Может, когда-нибюудь я и выйду за него – если приспичит. Но мы теряем драгоценное время, Котикокура Катафович. Пошли!».
Она направилась к двери. Я влез в башмаки и пошел за ней.
- Нина Петровна – сказал я, когда мы вышли из Загса свободными от брачных уз – ты пытаешься подражать мужчинам.
Она удивленно посмотрела на меня.
- Ты о чем, Котикокура Катафович?
Я ответил, как будто в меня вселился дух покойной леди Котесбюри: «Сила женщины в скромности. Когда женщина теряет чувство стыда и подражает мужчине…»
На ее белом лбу запульсировала синяя жилка, а на краях губ показалась улыбка.
- Котикокура Катафович, если бы было время смеяться, я бы просто оборжалась.
Улыбка исчезла с ее губ
- Товарищ, – резко сказала она, – даже моя бабка так больше не говорит. Что ты называешь «скромностью»? О каком «чувстве стыда» ты говоришь? И на что это ты намекаешь – «женщина подражает мужчине»?
- Разве инстинкт не подсказывает тебе, что ты женщина, что ты должна быть добродетельной и чистой? – вещал из меня дух покойной жены.
- То, что ты говоришь, Котикокура Катафович, раздражает меня, но я не знаю почему, потому что ничего не понимаю. Какая добродетель? Что за чистота? Почему ты делаешь различие между мужчиной и женщиной? Да, верно, наша анатомия немного отличается. Да, женщина может иметь детей, когда ей захочется или когда прикажет Советская республика – а что еще?
- Нина Петровна, ты должна почувствовать, о чем я говорю!
- Время для чувств давно прошло, товарищ. Мы должны думать и работать! – заключила она с решимостью, не допускавшей возражений.
Что за пропасть отделяла меня от этой девушки, от этого поколения? Ни в одной стране, ни в одном столетии я не чувствовал себя чужим. Известные инстинкты растеклись из джунглей по всему миру. Неужели источник иссяк?
Нина шла широкими шагами, делая ритмичную отмашку, как солдат на параде.
Разные чувства переполняли меня. Я жалел и боялся ее, любил и ненавидел.
Мы миновали группу ребятишек, спешивших в школу. Их лица, как и у Нины Петровы, были серьезны. Они не смеялись, не болтали, не ьагли и не прыгали. Они шагали в том же ритме, что и моя бывшая жена. Вдруг они запели:
Вставай, проклятьем заклеймленный,
Весь мир голодных и рабов!
Лицо Нины просветлело, и она подхватила мелодию.
Мимо нас проехал грузовик, перевозивший тракторы. Дети вскинули руки в приветствии и закричали: «Да здравствует Советский Союз!». Нина с восторженным взглядом схватила меня за руку: «Товарищ! Как прекрасны эти машины! Как они мощны! Россия будет спасена! Мы победим!».
В моих объятиях у Нины не было столько экстаза. Ее губы стали искать моих, а тело жаждало прикосновений. Она делилась страстью, как делятся хлебом. В ней не было ни утонченности леди Котесбюри, ни безумства Аллату. После развода она была столь же дружелюбна ко мне, как и тогда, когда мы были женаты. У нас больше не было одной постели, но была одна работа – а это куда важнее.
С горечью я подумал, что мой соперник – не Степан Владислов и даже не человек – а трактор, груда железа!

Запыхавшиеся после зарядки комсомольцы утирали пот своими рубашками. Молодая кожа горела румянцем.
- Никто за тобой не угонится в беге, Котикокура Катафович, – сказала шестнадцатилетняя Соня, вытирая грудь. – Вытрешь мне спину? Да-а, мышцы у него, как у льва. Ты только потрогай, Иван.
Двое молодых ребят, парень и девушка, голые, подошли ко мне и стали расхваливать.
- Вот какими мы должны быть – укреплять наши тела, чтобы работать больше и лучше. А если надо – биться, биться хоть со всем миром! – голос девушки далеко разносился по залу.
Молодежь зааплодировала юной амазонке с мощными мышцами и еле заметной грудью.
Неужели я снова у себя в Африке, где правит Саломея, где женщины узурпировали мужскую силу, а робкие мужчина стали их женоподобными рабами? Нет, эти парни и девушки совершенно равны, по-товарищески. Они – солдаты одной армии, в которой нет различия полов.
Они не разглядывали тела друг друга. В их прикосновениях не чувствовалось вожделения. В их членах не билось желание. Все были удовлетворены. Никто не голодал. Никто не объедался.
И что-то во мне нестерпимо закипело.
- Машины, машины! – воскликнул я.
- Да, да, машины – это то, что нам надо! – откликнулись остальные.
- Это вы сами и есть! – громыхнул я.
Присутствующие переглянулись, недоумевая, это похвала или оскорбление.
- Товарищи, разве не видите, что позволяете машинам разрушать ваши души?
- Души? Души? О чем это он?
- Это буржуйское слово, - зашептались другие.
- Товарищи, – продолжал я, – вы убили любовь.
- Товарищ Котикокура Катафович, ты ренегат! – выкрикнула Нина Петровна.
- И вообще что он здесь делает, среди нас? Он не может быть комсомольцем. Он уже старый.
- Верно, ему двадцать два. А у нас от пятнадцати до девятнадцати.
- Это вы старьё, – мой голос перекрыл их разговоры. – Да я могу превзойти вас всех в беге, в походе, в прыжках, в работе и в любви. Ну, кто осмелится назвать меня старым?
Я поднял кулак. Они сбились в кучку, с горящими глазами и сжатыми зубами.
- Товарищи, – продолжал я более мягко, – я живу на этом свете с самого начала жизни. Ева была создана из моего ребра.
В ответ я впервые услышал глупый, издевательский смех.
- Заткнитесь! Вы, бессердечные щенки! Вы ни во что не верите, воображение умерло в вас, поэзия умерла. Вы знаете только машины и лепите себя по образу и подобию стальных конструкций и электрических баратей. Трактор – ваш Эрос! Локомотив – ваш Бог!
- Бог! Бог! Он что, сказал «Бог»? – в ужасе спрашивали они друг друга.
- Товарищи, – произнес я дружелюбно, – я с вами, потому что я люблю юность. Я дух юности! К сожалению, вы не узнали меня, потому что вас не научили играть, смеяться, любить. Вы стали муравьями, озабоченными тасканием комков глины и строительством чудовищной пирамиды.
- Предатель! Буржуй! Ренегат! Шпион! Кулак! Нэпман!
Они рванулись было ко мне с яростью озверевших быков.
- На месте – или сверну ваши юные шеи, – пригрозил я.
Они остановились, все еще стремясь ко мне.
- Товарищи, поверьте, я не предатель. Я не кулак и не буржуй. Я ваш друг. Я много чего повидал. Юность – это пламя. Не гасите его. Не позволяйте Токомас, ложной жрице приносить вас в жертву.
- Он спятил?
- Кто такой Токомов?
- Он что, говорил про попов?
- Да, а до того про бога!
- Послушайте, юные, песню юности, – я приложил полураскрытый кулак ко рту, сделав из него духовой инструмент.
Я пропел песню Пана, которая когда-то увела молодежь из храма за мной в леса. Юных русских это не тронуло. Музыка не проникла в их кровь, как вино или огонь.
- Сентиментальщина!
- Бабка замучила меня этим, когда мне было пять.
- Он пытается усыпить нас своими буржуйскими штучками!
- Товарищи, – Нина Петровна выскочила вперед, – не слушайте эту брехню. Давайте споем новую песню, песню Революции, песню России!
Она топнула ногой и стала дирижировать:
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов.
Весь мир насилья мы разроем
До основанья, а затем…
Лица преобразились. Они были непобедимы в своей решимости. Какое-то время я пытался заглушить их музыку своей, но голоса становились все громче и громче. Мои звуки проиграли.
Моя бывшая жена подняла руку. Пение прекратилось.
- Товарищи, повторим клятву верности Советскому Союзу, – произнесла она.
Комсомольцы подались впередь, вытянули руки по швам и как можно громче отчеканили:
Я, сын трудового народа, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии.
Клянусь соблюдать строжайшую революционную дисциплину и безоговорочно повиноваться приказам начальников.
Клянусь не совершать ничего, что может уронить достоинство гражданина Советской республики и сосредоточить все свои дела и помыслы на великой цели освобождения всех рабочих.
Клянусь не щадить ни своих сил, ни самой жизни в борьбе за социализм и братство всех народов.
Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да покарает меня суровая рука революционного закона
- А он только бормочет! – на меня стали показывать пальцами.
- Не проявляет никакого энтузиазма!
- Предатель!
- Шпион!
- Исключить из партии!
- Смерть ему!
- Доложить комиссару!
Я пошел к выходу, подальше от разъяренной молодежи, но столкнулся с вооруженными солдатами.
- Пошли! – приказал один из них.
Меня отвели в тайную полицию. Трое в крестьянских рубахах сидели за столом.
- Паспорт, – потребовал начальник.
Я протянул ему паспорт. Он рассмотрел его, потом положил на стол. Двое других уставились на него. Начальник встал.
- Котикокура Катафович, до сегодняшнего дня о вас мне докладывали только хорошее. Вы хороший рабочий и, похоже, преданы Советской России. Однако сегодня вас обвинили в разложении молодежи. Вы вели религиозную пропаганду среди комсомольцев. Вы говорили о попах и о боге. Вы насмехались над машинами, – он выпятил тяжелую нижнюю губу, ноздри раздулись.
Двое других глазели на меня, нагнувшись над столом.
- Вы пытались морально разложить их, Котикокура Катафович. Вы восхваляли любовь! (Тут двое других неодобрительно завертели носами.) Вы говорили как буржуй и предатель! А свою клятву повторили без убежденности и энтузиазма. Да еще и пытались помешать пению революционного гимна своей сентиментальной буржуйской колыбельной!
Его желтые зубы, изъеденные камнем, так и нацелились на меня.
- Что вы можеет сказать в свою защиту, Котикокура Катафович?
Я покачал головой.
Он сел. Склонив головы друг к другу, все трое зашептались. До меня доносились отдельные слова: тюрьма, камера, расстрел, пример, урок.
Обвинитель снова встал и велел двум охранникам подойти. Он подмигнул им, они кивнули.
- Пошли, – рявкнули они.
Я сложил пальцы в тайный знак. Обвинитель похолодел. Велев охранникам остаться на месте, он подошел ко мне.
- Картафилус! – шепнул я ему на ухо.
Он вернулся к столу, развернул мой паспорт, капнул кислотой на угол листа и показал своим подручным. Те кивнули.
Начальник расписался в паспорте, поставил печать и вернул его мне.
- Отвезите его на границу, – приказал он охранникам, – и выпустите из России.

О реальных советских впечатлениях автора напишу отдельно.

  • 1
nkbokov June 23rd, 2014
:)

inau June 23rd, 2014
Действительно, очень весело!

tan_y June 23rd, 2014
жесть и трэш.

molodiakov June 24th, 2014
"...угар и содомия" (с)

symon_salavejka June 25th, 2014
Однако! Хороша фантазия!

molodiakov June 26th, 2014
Самое фантастическое здесь - бессмертие и вечная молодость Котикокуры. Остальное с натуры, в том числе с советских фотографий того времени, которыми обильно иллюстрированы его очерки в Saturday Evening Post.

symon_salavejka June 26th, 2014
Нда, если с натуры, то я рад, что сейчас всё же иначе ))

molodiakov June 28th, 2014
А кому-то хочется в этот мир обратно...

  • 1
?

Log in

No account? Create an account