Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Книги Джорджа Вирека-13: "Маленькие голубые книжки" (1924-1925)

В предыдущих сериях: после Первой мировой войны Джордж Вирек попытался вернуться к читателям с помощью книг об "амбивалентных" отношениях с "Тедди" Рузвельтом и об омоложении по Штейнаху. Но ему хотелось большего.
Ситуацию изменило состоявшееся летом 1923 г. знакомство с 34-летним канзасским издателем Эмануэлем Халдеманом-Джулиусом – евреем, атеистом, социалистом, человеком редкой энергии и работоспособности, который сочетал радикальные воззрения с «потогонной» системой производства и запрещал своим работникам профсоюзную деятельность. Его называли «Генри Фордом книжного мира», хотя сам он предпочитал именоваться «провинциальным типографщиком». В литературе и бизнесе Вирек и Халдеман-Джулиус, казалось, были созданы друг для друга. Их сблизили ранняя причастность к газетной и журнальной работе, динамичность характеров, интерес к психологии и сексологии, ненависть к пуританизму и ханжеству, понимание важности пиара и талант к саморекламе.
Главным детищем издателя были «Маленькие голубые книжки» – более тысячи названий за несколько лет – форматом 9 х 12 см, объемом по 32 или 64 страницы аккуратной убористой печати. Они выходили на бумаге чуть лучше газетной, в стандартных голубых обложках, стоили 10 центов – цена пачки жевательной резинки – и продавались, по утверждению издателя, в количестве до 10 млн. экземпляров в год. Каталог серии, который открывали «Рубайат» и «Баллада Редингской тюрьмы», включал внушительный список шедевров мировой классики. Для американского рынка это был прорыв, хотя Германию уже до Первой мировой войны завоевала дешевая миниатюрная серия издательства «Reklam», а Россию – «Универсальная библиотека». Халдеман-Джулиус хотел демократизировать достижения мировой культуры и науки, не вульгаризируя их, но «популяризируя в самом лучшем смысле этого неверно употребляемого слова», как сам говорил. Вторым важнейшим компонентом серии стали популярные книжки по всем областям знания, включая те, что особенно интересовали издателя вроде сексологии и пропаганды атеизма. «Типографщик» сформировал круг своих постоянных авторов, которым заказывал оригинальные тексты, переводы и редактуру, стремясь в каждой сфере найти и привлечь к работе лучших.
Наш герой стал «покровителем германской литературы, глашатаем декадентов и консультантом всей серии. Главной приманкой было издание его собственных стихов. Вирек хотел воздать должное поэтам, которыми восхищался, и обнародовать суждения о литературе, основанные на методах, которым научился у Фрейда» (слова его биографа Элмера Герца). Он взялся за работу с таким рвением, что Халдеман-Джулиус не переставал удивляться: «Вы пишете книги и письма быстрее, чем я успеваю их читать. Я не поспеваю за вами. Уверен, что вы не человек, а синдикат». «Я всего лишь знаю свое дело, – парировал адресат. – Взявшись за работу, я довожу ее до конца». Однако слово «синдикат» ему понравилось и замелькало в переписке с заказчиком. «Я всегда считал, что работаю быстро, – заметил тот, – но мощность моего мотора не выдерживает сравнения с Джорджем Виреком. Думаю, не один издатель в мире не угонится за ним». "Не всегда угонявшийся" издатель периодически задерживал гонорар, что в конечном счете стало причиной прекращения их сотрудничества.
В чем секрет производительности «синдиката»? Во-первых, Вирек истосковался по литературной работе: как бы ни волновали его Штейнах и оккупация Рура, сонеты и баллады были ближе. Во-вторых, возник спрос на то, что он любил и умел: он был востребован как поэт и толкователь поэзии. В-третьих, такие тиражи и аудитория не снились не только автору «Ниневии», но и тем, кого он собирался «нести в массы».
За полтора года Вирек подготовил для «Маленьких голубых книжек» по два поэтических сборника Данте Габриэля Россетти «Блаженная Дева» (№ 780) и «Дом жизни» (№ 781), Оскара Уайльда «Пантея» (№ 786) и «Дом блудницы» (№ 787), Альфреда Дугласа «Перкин Уорбек» (№ 788) и «Город души» (№ 789), Алджернона Суинберна «Стихотворения и баллады» (№ 791) и «Триумф времени» (№ 792), по одному Франсуа Вийона (№ 790) и Джона Дэвидсона (№ 793), снабдив каждый предисловием и поместив в некоторых собственные стихи об этих поэтах. Хальдеман-Юлиус обычно платил авторам по 100 долларов за выпуск, но я не знаю, распространялось ли это на составителей. Нет у нас и данных о тиражах, кроме «Дома блудницы», который в 1925-1949 гг. разошелся в количестве 55 тыс. экземпляров. Позже все они вместе с «Домом с привидениями» (№ 578) и «Тремя сфинксами» (№ 579) самого Джорджа Сильвестра были заключены в изящный синий переплет с золотым тиснением и подарены сыну Питеру.

BlueBooks

По этому экземпляру, находящемуся в моем собрании, мы познакомимся со взглядами Вирека на его любимых поэтов – и на себя самого.
«Современный критик не имеет права пренебрегать физическим обликом своего героя. Кровяное давление и состояние пищеварения имеют первостепенное значение для интеллектуальной деятельности. Меню поэта может быть важнее, чем его библиотека!». Указав на «женские» черты во внешности Россетти, критик-фрейдист отметил неопределенность ощущения пола в его поэзии, говорившей «о небесном плотскими словами», и «уловки итальянского либидо в британской атмосфере». У автора «Дома блудницы» диагностирован «комплекс неполноценности, выросший из сознания собственной бисексуальности» в условиях викторианской Англии: «Самомнение Уайльда – маска, под которой тот скрывал свою слабость». Похоже на признание самого Вирека, особенно если иметь в виду написанное им десять лет спустя: «Что до дерзости, то я тщательно развивал ее в юности, следуя за Уайльдом и Шоу. Конечно, это не настоящая дерзость, а литературная поза или защитный механизм». Не себя ли он имел в виду, говоря: «Поэт, который, достигнув зрелости, продолжает играть с грехом и решительно объявляет себя очень порочным, является скрытым моралистом. Поскребите эстета – и найдете моралиста». Тема бисексуальности доминирует в истолковании личности и поэзии Суинберна: «Его не привлекал собственный пол. Его страсть обращена к женщине, но он любит ее не со страстью мужчины, а с лихорадочной жаждой лесбиянки к своему полу». И странно не увидеть в статье о Вийоне такого, например, наблюдения: «Лирический поэт по природе своей – двуполое существо, способное к бесчисленным расщеплениям во имя внутреннего диалога. Ни в ком так ярко не сказался этот «лирический гермафродитизм», как в Виллоне».
Дуглас был единственным из перечисленных авторов, кого составитель знал лично. Первое издание его стихов в Новом свете сопровождали такие похвалы, что лорд примирился с неавторской композицией книг и отсутствием гонорара. «В отличие от Суинберна Дуглас никогда не утомляет. В отличие от Россетти он никогда не довольствуется одним лишь красноречием. В отличие от Броунинга он никогда не страдает неясностью выражений. В отличие от Уайльда он никогда не бывает комедиантом, всегда оставаясь поэтом. Каковы бы ни были его личные странности, он сублимирует их в искусство». Искренне восхищавшийся его стихами, Вирек оказался в числе немногих, с кем не ссорился капризный лорд. Он встречался с «Бози» во время вояжей в Европу (последний раз в 1938 г.) и несколько раз брал с собой Питера, которому Дуглас с удовольствием подписывал свои книги (видел, но дорого, поэтому не у меня).
Разумеется, поэты интересовали его не только как объекты психоанализа. Обращение к методу Фрейда стало попыткой проникнуть в тайны их творчества, поскольку Вирек считал Россетти и Дугласа «принцами английского сонета», Уайльда – лучшим поэтом своего поколения, Вийона – «лирическим глашатаем Возрождения». В заслугу Суинберну, не имевшему равных по богатству рифм и ритма, он ставил радикальное изменение поэтического языка, Дэвидсону – достижения в жанре баллады. Внимание критика также привлекли религиозные взгляды поэтов, точнее, их отношения с религией. «Протестант по рождению, язычник по темпераменту, пантеист по убеждению» с одобрением говорил о язычестве и пантеизме Суинберна и Дугласа, с сочувствием – о христианстве Уайльда, не отвергшего Иисуса и идею греха (осознание которого, по мнению критика, «сделало его поэтом»), а в центр жизни и творчества Дэвидсона, сына священника, поставил его «борьбу за интеллектуальное освобождение от подавляющей религиозной атмосферы родительского дома».

Blue-1

Собственное возвращение «нескромный гений» сопроводил фанфарами в предисловии к «Дому с привидениями» (книжку в конволюте не разогнуть, поэтому скан с другого сборника), датированном июнем 1924 г. Заявил, что его стихи «по сей день остаются самым откровенным выражением Америки», а новые сочинители пишут «без рифмы и смысла, без ритма, без чувства красоты и вообще без какого-либо чувства», находясь в «апогее тщетности». Напомнил о злоключениях военных лет и перечислил хваливших его – если читатели успели забыть, ведь после «Песен Армагеддона» прошло восемь лет. «Я ожидал повторного открытия себя как поэта с веселым интересом. Я думал, что это случится, когда в восемьдесят лет буду качать на коленях своих правнуков... Воскрешение произошло быстрее, чем я предполагал». В две книжечки он включил 68 стихотворений – немногим более половины опубликованного в предыдущих сборниках.
«Поэт без мандата» разослал их всем членам Американского поэтического общества. 26 августа 1924 г. он писал Мэри Сатлифф:

Letter-Sutliff

«Беру на себя смелость отправить вам две книжки, только что выпущенные Хальдеманом-Юлиусом. Это единственная форма, в которой мои стихи сейчас имеются в продаже по причинам, изложенным в предисловии и имеющим отношение к вам как члену Американского поэтического общества. Надеюсь, книжки понравятся вам той малой прелестью, которой они могут обладать, несмотря на скромный наряд». Автор утверждал, что сборники продавались по 2-3 тысячи экземпляров в месяц при первом тираже в 10 тысяч.
Получив сборники, Фрэнк Гаррис написал автору: «По-моему, вы лучший поэт в Соединенных Штатах». «Скромность не позволяет мне согласиться с Гаррисом, – кокетливо заметил Вирек. – Любовь к правде равным образом не позволяет мне оспаривать его». «Они не вернули мне респектабельность, – подвел он итог 11 лет спустя в письме к Герцу, – потому что не были слишком респектабельными. Вы можете написать, что они восстановили мой литературный статус в собственных глазах».
Восторженный отзыв о «декаденте» оставил лидер американских социалистов Юджин Дебс в письме к издателю 4 октября 1924 г.: «Большой радостью для меня и моего брата Теодора стало то, что вы отодвинули плиту склепа, в котором власть имущие с Атлантического побережья погребли имя и славу величайшего американского поэта Джорджа Сильвестра Вирека. Его гений блистательно сиял американскому народу пока не пришла война, точнее бойня, во время которой люди превратились в зверей, немцев приравняли к выродкам-гуннам, и вся убийственная мощь преступных военных вождей обрушилась на Вирека, бесстрашного и прямого, сохранившего в неприкосновенности свою человеческую цельность. Он отказался кланяться в ноги Уолл-стриту. Он осудил войну с нашей стороны как преступление против нашего народа, а потому был обречен на одиночество и молчание. Вы пришли ему на помощь как раз вовремя».
«Поэтический цех» не простил нашего героя. На страницах журнала «Poetry» Маржери Светт, представлявшая молодое поколение, в статье «Снова Вирек» объявила его устаревшим стихотворцем, которого «трудно принимать всерьез» и «невозможно читать, не теряя терпения». Прославленной «Ниневии», по мнению рецензента, «не хватает глубины понимания и сострадания, чтобы иметь продолжительное общественное значение, а ее художественные достоинства недостаточны, чтобы позволить ей сохраниться». Вирек ответил письмом в редакцию, обвинив рецензента в «поразительном недостатке критического понимания, психологической интуиции и исторической перспективы»: «Она не понимает, что я куда более современен в мыслях и в стихах, чем упражняющиеся в так называемом свободном стихе».
В других начинаниях Халдемана-Джулиуса тоже не обошлось без Вирека. В «Больших голубых книжках» он опубликовал перевод «Орлеанской Девы» Шиллера (№ В-2) (мой экземпляр пострадал во время Великого Восточнояпонского землетрясения, видимо, отведя беду от других книг), подчеркнув в предисловии, что Жанна д’Арк сражалась за освобождение Франции от англичан. Фамилия нашего героя стоит на обложке еще одной «Маленькой голубой книжки» «Откровенный разговор с мужьями и женами» (№ 228) рядом с Хэвлоком Эллисом – пионером сексологии, другом Шоу, ценителем и критиком Фрейда.

Ellis-Viereck

Выпуск составили три статьи Эллиса и очерк Вирека о берлинском Институте сексуальных наук. Неудивительно, что он не попал в конволют для еще несовершеннолетнего Питера.
"Маленькие голубые книжки", написанные или составленные Виреком, попадаются в продаже, но не все; и я никогда не видел их с автографами.

  • 1

и я никогда не видел их с автографами

phd_paul_lector April 28th, 2014
так поставь свой!
я считаю, заслужил :)

Edited at 2014-04-28 11:02 am (UTC)

Re: и я никогда не видел их с автографами

molodiakov April 29th, 2014
Не люблю на чужих книжках писать - только на своих.

lucas_v_leyden April 28th, 2014
Класс! Вообще для многотиражных брошюр труднонаходимость (особенно с автографами) - частая судьба и у нас: помню, как долго искал тонюсеньких Сологубов и как радовался автографу Ходасевича на Пушкине, подготовленном им, кажется, как раз для Антика (лень вставать и смотреть).
А конволют подаренный сыну - это тот, который я уговаривал купить во что бы то ни стало?

molodiakov April 29th, 2014
У меня до сих пор не весь Брюсов из "Универсальной библиотеки", но одна книжка оттуда - с автографом (не твоими ли молитвами?).
Нет, конволют я сам с руками оторвал. То были книги стихов сына с дарственными надписями отцу - вот буквально сейчас пишу про них. Потом к тем двум прибавилась третья. И ведь должны быть еще...

  • 1
?

Log in

No account? Create an account