Василий Молодяков


Previous Entry Share Next Entry

Книги Джорджа Вирека-5: "Ниневия" (1907)

В предыдущей серии: в 1905-1906 гг. Вирек начинает писать и публиковать стихи по-английски.
Первый поэтический сборник Вирека на английском языке, озаглавленный, как и его немецкий брат, «Ниневия и другие стихотворения», увидел свет в апреле 1907 г. в «Moffat Yard & C°». Критик Джеймс Хьюнекер, внимательно следивший за опытами питомца, подбадривал его: «Я читал ваши стихи с чистейшим восхищением. Вы – перефразируя слова Ференца Листа – слишком молоды, чтобы писать так чудесно хорошо». И предостерегал: «Не спешите публиковаться по-английски. Вороны критически кружатся в небе. Ваши кости будут начисто обглоданы, ваша душа поблекнет в случае провала первой книги». Провал исключался, поэтому в бой были брошены все наличные силы, начиная с любимого учителя литературы.
Только в собрании стихов «Плоть и кровь моя» (1931) Вирек раскрыл одну из главных литературных тайн своей жизни: больше половины (по количеству страниц) английской «Ниневии», включая заглавное произведение, было переведено с немецкого, причем не им самим, хотя ранее – например, в рекламном буклете к сборнику – утверждалось обратное. «Когда «Moffat, Yard» решило опубликовать мои стихи, я попросил Кольмана помочь мне в переводе немецких вещей. Он сделал это с мастерством и пониманием, хотя и не преуспел в воспроизведении индивидуального ритма. Кое-что из динамических качеств – наверно, неизбежно – пропало при переложении. Кольман во многих отношениях отлично подходил для работы переводчика. Он обладал творческим импульсом, но недостаточно сильным, чтобы искать собственные пути. Некоторые стихи мы переводили вместе и до известной степени преуспели в передаче моего более мужественного ритма». Однако недоговоренность осталась. Вирек указал, что ряд переводов выполнен «автором с помощью Кольмана», и в то же время утверждал: «Я никогда не пытался переводить свои стихи с английского на немецкий и наоборот. Зная оба языка слишком хорошо, я приходил в отчаяние, обнаруживая в одном из них налет другого. Мне трудно переводить».
Вторая «Ниневия» не была копией первой, но сходство бросается в глаза. Английский вариант содержит 56 произведений против 40 в немецком, 24 из них совпадают. Теперь понятна фраза Хьюнекера из письма к автору от 22 мая 1907 г.: «Вчера поздно ночью я, наконец, собрался прочитать ваши стихи. Большую часть я знал по-немецки. Они отлично получились по-английски».
В предисловии Вирек, получивший известность как германоязычный поэт, заявил: «Великолепное наследство двух языков досталось мне от немецкого отца и американской матери. Мои уши слушали музыку двух миров. Многие стихотворения в этом сборнике написаны на том языке, на котором публикуются. Другие были первоначально сочинены по-немецки и переписаны по-английски. Они подобны металлам, пережившим трансмутацию с помощью словесной алхимии, и, за исключением двух, ни в каком смысле не являются переводами». «Переводными» автор в кратком объяснении, помещенном на обороте листа с посвящением Ричарду Ле Гальенну, назвал только «Принц Карнавал» (Леонард) и «Алый цветок» (Льюисон). Однако, по его собственному признанию в «Плоти и крови моей», таковых было намного больше. Из включенных в итоговую книгу Кольман перевел 8 стихотворений (в том числе 2 с помощью Леонарда и Льюисона, точнее, с использованием их ранних версий) и помог автору переложить по-английски еще столько же. Вероятно, те немецкие стихотворения, которые не вошли в «Плоть и кровь мою», переведены им же, хотя автор счел нужным поблагодарить учителя – наряду с Ле Гальенном и поэтессой Эльзой Баркер – только за «полезные советы и щедрую помощь». Не это ли стало причиной охлаждения между ними, о котором Вирек дипломатично написал: «После выхода «Ниневии» я редко видел Кольмана»?
За словами о «наследстве двух языков» и «музыке двух миров» следовало указание читателю: «О каждом моем стихотворении надо судить, исходя из присущей ему ценности. О нем также надо судить как о целом. Его нельзя рассматривать лишь с какого-то одного угла зрения – морального, эстетического или философского. Правда, я уверен, имеет много сторон. Искусство, как и жизнь, подобно Янусу. На самом деле, у него много лиц». Эти не слишком оригинальные рассуждения перекликались с тем, что шестью годами ранее вещал читателям на другом континенте Валерий Брюсов в статье «Истины. Начала и намеки», вдохновленной Спинозой, Лейбницем и Шопенгауэром. Не уверен, что Джордж Сильвестр внимательно читал этих философов, но если будет написана «Всемирная история декадентства», станет ясно, что здесь не простое совпадение.
Как определить истинные достижения в поэзии? Критерием Вирек назал «законченность выразительности», употребив слово, которое Льюисон позже сделал ключевым понятием своего труда «Выразительность в Америке»: «Мерой искусства поэта является частота, с которой он достигает или хотя бы приближается к законченности выразительности». После «истин» о том, что «в поэзии форма и содержание согласованы», а потому «для достижения законченности важно, чтобы метрический костюм сидел идеально» и что «поэт грядущего будет импрессионистом», следовала попытка оценить собственные достижения: «Если я прав, я раздвинул границы поэзии в пределы музыки, с одной стороны, и интеллекта, с другой». «Пути поэзии завтрашнего дня пролегают в указанном здесь направлении», – заключил автор без особых колебаний.
«Это веха, мой мальчик, – писал ему Хьюнекер 22 мая 1907 г. – Когда-нибудь вы оглянетесь на них (стихи – В.М.) и удивитесь. Предисловие – ошибка. Это вы тоже поймете, причем скоро. На самом деле, в глубине души вы скромный и даже робкий. Зачем эта тщеславная поза? У вас нет нужды хвалить собственные стихи – они хороши, а вы талантливы. Но зачем вещать об этом миру! Оставьте это Шоу и Уайльдам – они не настоящие поэты».
Выход «Ниневии» стал «гудением триумфальных труб, – писал биограф автора Элмер Герц в середине 1930-х годов, – фанфарами оркестра Муз, достаточно громкими и долгими, чтобы показать подлинный масштаб Вирека. Они представили юного поэта двадцати двух лет от роду миру, который, как ни странно, ждал его. Молва о его талантах слышалась повсюду еще до появления «Ниневии»». «Ни один поэт со времен Байрона не вызывал такой сенсации за одну ночь, – констатировал он же в 1944 г., когда выброшенный из литературы Вирек сидел в тюрьме. – Сегодня трудно поверить, что о юном поэте говорили по всей Америке, что его хвалили такие разные люди как президент Соединенных Штатов громогласный Теодор Рузвельт и проницательный критик Джеймс Хьюнекер. Вирека рассматривали как лидера поэтического ренессанса. С ним носились, и он выступал с таким важным видом, как будто признание продлится вечно».
Нет ли в сказанном преувеличения? Обратимся к отзывам тогдашней критики. На страницах «North American Review» Ле Гальенн назвал Вирека «поэтом с оригинальным мышлением и исключительно сильным и притягательным литературным даром». Хьюнекер, еще до выхода «Ниневии», нашел в «богатых образами» стихах «молодого дарования» «великолепие Гейне, Суинберна и Китса». Оба были друзьями автора, но дорожили своей репутацией, чтобы ставить ее под удар заведомо необъективными высказываниями. Впрочем, такого же мнения придерживалось большинство рецензентов.
Серьезный разбор книги сделал Артур Саймонс в письме к автору 28 мая 1907 г.: «Она удивительно умна и наверняка будет иметь успех. На мой вкус она слишком экспрессивна, и в ней слишком сильно чувствуется влияние Суинберна. Как образец он губителен. Но уверен, вы вскоре стряхнете с себя его влияние. Надеюсь, вы также избавитесь от влияния современного немецкого искусства. Из-за него вы начинаете предпочитать звучную риторику, как в наиболее хвалимых вещах вроде «Aiogyne», более тонким качествам поэзии. Ваше незаурядное умение владеть ритмом еще не стало индивидуальным. Вы говорите, что стремитесь к новой форме. Это важно, но не думаю, что вы ее уже достигли. Впрочем, все подобные опыты полезны, поскольку однажды вы можете внезапно понять, что создали нечто новое, не подозревая об этом. По этой книге я не понял, куда вы пойдете дальше. Пока вы слишком рассудочны. <…> Я нахожу в ней немалое содержание и определенное формальное мастерство, но не вижу подлинно инстинктивного выражения индивидуальности. Возможно, вам предстоит пройти через технический период, прежде чем вы достигнете этого: вопрос в том, сможете ли вы пройти через него и вынырнуть на другой стороне. В вас есть сила и изобилие. Блейк говорил: «В изобилии – красота». Конечно, это не так, но он имел в виду, что иначе мы не обретем богатейшую красоту».
В обзорной статье о творчестве Вирека в «New York Times», которую я цитировал в связи с «Игрой в любви», Уильям Брэдли отметил, что его произведения «в высокой степени обладают законченностью, которую он считает высшим критерием искусства», но пожелал автору «в годы учения не подпадать столь полно под влияние неоромантиков», «оставить приятельство с Бодлером и Суинберном» и «вернуться к традиционныи идеалам поэтического искусства подобно тому, как лидер символистов Анри де Ренье возвратился под знамена Ронсара». «Романтический бунт пошел на спад, – заметил благожелательный, но строгий критик, – и люди его поколения уже начали понимать, в том числе через основательное изучение литературы, возможность более широкой и более гуманной философии жизни. Цинизм, пресыщенность, разочарованность, исповедовать которые еще недавно было так модно, теперь кажутся устаревшими, как наряды наших родителей». Для Брэдли автор «Ниневии» – не зачинатель новой эпохи, как тому хотелось бы, но завершитель уходящей. «Последний декадент еще верил в чудеса, – заметил французский критик Рене Топэн и переводчик, живший в США и друживший с американскими поэтами. – Вирек воображал, что может спасти американскую поэзию, внеся в нее «страсть», – иными словами, повторив Бодлера еще раз». Именно Бодлера Хьюнекер считал «последним из романтиков и первым из современников». В творчестве его ученика круг замкнулся.
Статья вызвала оживленную полемику. Развивая ее критическую часть, Уильям Байярд Хэйл назвал «Ниневию» «нестерпимо скучной и невыносимо утомительной», хотя нашел в ней «милые и даже великолепные вещи». Баркер упрекнула Брэдли в недооценке серьезности автора, заявив, что «заоблачные пики и башни его воображения покоятся на крепком фундаменте человеческого опыта». Один читатель призвал решительнее осудить «декадента» за «отталкивающую непристойность и болезненную дерзость», другой заявил, что Вирек – «индивидуальность, а не эхо». Юный радикал Луис Унтермейер заметил, что в «Ниневии» «нет освежающего аромата зеленой земли – только зловоние «дна», душок разлагающихся отходов, а не свежее дыхание полей». Поэт-традиционалист Ричард Уотсон Гилдер, напечатавший первые английские стихи Джорджа Сильвестра в журнале «Century» и познакомивший его с Марком Твеном, осудил автора за избыток эротизма, вызывающий «почти физическое отвращение». Заявив, что «все мы (поэты – В.М.) – инструменты в руке Неведомого Бога», Вирек ответил, что любит красоту не меньше, чем его оппонент, но при этом «уважает грех как часть поисков Окончательного Добра человеческой душой», хотя и «испытывает физическое омерзение к пороку».
Критик Клэйтон Гамильтон подверг сборник обстоятельному анализу. «Новый поэт – событие; даже обещание состоявшегося и значительного поэта – нерядовое явление. В «Ниневии» Вирек показал себя поэтом, обещающим в будущем значительность и завершенность. <…> Выдающиеся качества, собранные воедино в творчестве поэта, которому всего двадцать два года, делают книгу достойной прочтения. Пробуждаемые ими надежды на то, кем он может стать, делают книгу достойной изучения». За этим последовала детальная критика в области содержания и формы. «Его опыт заимствован исключительно из собственного внутреннего мира, а не из внешнего. Он ничего не знает о природе и очень мало – о мужчинах и женщинах. Относительно любви в ее высших проявлениях он пока вполне невинен». Гамильтон упрекнул Вирека, что тот «пишет исключительно на слух, как некоторые играют на рояле» вместо того, чтобы тщательно изучать опыт предшественников, и особо отметил «неспособность справиться с белым стихом». Джордж Сильвестр, похоже, внял советам: принялся читать не только По-Суинберна-Уайльда, которых Гамильтон перечислил в начале рецензии, и отказался от верлибров. «Будучи чрезмерно одарен естественной легкостью, он еще не понял, сколь многому должен научиться», – сделал вывод критик, оптимистически заключив: «Лично я буду с надеждой ожидать, что он сделает со своей жизнью, с самим собой и со своим творчеством». Эти же мысли Гамильтон развил в журнале «Bookman»: «Во многих стихах поэт и имморалист воюют друг с другом, но стихи отличаются здоровьем, потому что поэт сильнее. Запечатленный в них жизненный опыт не экстенсивен, а интенсивен, не широк, но глубок. Его глубина выражена с живым, внезапным огнем. Лучшие стихи полны жизни, это не слова, а живые существа» .
Поэт и критик Чарльз Хэнсон Таун увидел у Вирека «широкое знание жизни» в сочетании с «прекрасным даром юности» и «спасительным для него чувством юмора». Ему же принадлежит интересное замечание, сделанное на страницах «Town Topics»: «Как Уайльд избавил английскую драму от этики, так Вирек избавил американскую поэзию от морали». Запомним это: позже пути поэтов не раз причудливо пересекутся.
Так думали не только в самой «Ниневии». Бостонская газета «Transcript» заметила: «По юношеским достижениям нелегко предсказать, что сможет Вирек. Однако трудно поверить, что однажды он не достигнет более высокого уровня». Рецензент «Boston Courier» считал, что поэт «дерзок до наглости», но «его обращение с темами, которые в худших руках легко могли бы стать отталкивающими, одухотворено чистотой воображения и благородством неизменно музыкального стиха». Чикагская «Evening Post» назвала Вирека «самой многообещающей фигурой на нашем поэтическом горизонте», а выходившая там же «Examiner», вспомнив «чудесного Чаттертона», утверждала, что с того времени «едва ли столь зрелое сознание являлось в столь юном теле, как показывает нам гений Джорджа Вирека». «Даже если бы такое стихотворение, как «Дом с привидениями», появилось анонимно в самом безвестном журнале земли, – писал Эдвин Робинсон (однофамилец знаменитого поэта) в «Cleveland Leader», – оно бы сразу привлекло внимание любого критика и ценителя поэзии».
После выхода второго издания «Ниневии» в июле 1907 г. Айзек Маркоссон констатировал на страницах «Saturday Evening Post»: «Сегодня Джордж Вирек – самый обсуждаемый молодой литератор в Соединенных Штатах. Не каждое десятилетие кого-либо из молодых так единодушно обвиняют в гениальности. И Вирек от всего сердца соглашается с обвинителями. В двадцать два года он выпустил сборник стихов, который вызвал больше споров и породил больше «писем в редакцию», чем любая подобная книга на протяжении лет». Отметив, что автор не стесняется саморекламы: «Избыток самого себя делает его литературной достопримечательностью, не знающей прецедента», – критик суммировал: «Несмотря на поток противоречащих друг другу мнений о его произведениях и непрерывную демонстрацию собственной личности, остается фактом, то, что в нем есть обещание подлинной силы».
Пока могу представить читателю только одно стихотворении из "Ниневии" в переводе Валентина Емелина:
ИМПЕРСКИЙ ГОРОД
Воздвиглись монстры с рёбрами из стали
В царице вавилонских городов,
Златочешуйчатые змеи поездов
Скользить в ущельях тайных не устали.
Мирьяды ламп алмазно заблистали
В её власах, венчая небосвод,
Кровь жизни пульсом бьётся в ней, и вот
Громадой дерзкой встав на пьедестале,
Она немолчный слышит шум и смех,
Ей грезится любовника приход,
Его поющий рот объявит смысл и
Озвучит то, что нéмо в ней живёт:
Величие, безумие, и грех,
Стальные сны и каменные мысли.

THE EMPIRE CITY
Huge steel-ribbed monsters rise into the air
Her Babylonian towers, while on high
Like gilt-scaled serpents glide the swift trains by,
Or, underfoot, creep to their secret lair.
A thousand lights are jewels in her hair,
The sea her girdle, and her crown the sky,
Her life-blood throbs, the fevered pulses fly,
Immense, defiant, breathless she stands there
And ever listens in the ceaseless din,
Waiting for him, her lover who shall come,
Whose singing lips shall boldly claim their own
And render sonant what in her was dumb:
The splendour and the madness and the sin,
Her dreams in iron and her thoughts of stone.
http://www.stihi.ru/avtor/izvaryag&book=22#22

"Ниневия" не принадлежит к числу редкостей, но почти никогда не встречается с инскриптами, особенно относящимися к периоду до Первой мировой войны. Известно, что Вирек рассылал свои книги большому количеству литераторов, но, как вспоминал Чарльз Таун, после вступления США в войну с Германией в 1917 г. многие вырывали листы с его дарственными надписями. У меня есть два экземпляра этого сборника с автографами: один сделан в 1929 г. и адресован художнику-графику Джону Вассосу (автору очень интересных иллюстраций к Оскару Уайльду) и его жене Рут Вассос; второй относится к 1957 г. и еще не доехал до меня (но уже в пути). Приятное дополнение - издательский рекламный буклет о книге.

Booklet-1907

Nineveh-Ins

Nineveh-Cov

  • 1
phd_paul_lector March 3rd, 2014
"Критик - человек, который объясняет автору, как написал бы эту вещь он сам, если бы умел"

знатный гедихтемахер, однако

molodiakov March 4th, 2014
Ну да))))

lucas_v_leyden March 3rd, 2014
Красота! А стихотворение - просто Ширман какой-то (в хорошем смысле).

molodiakov March 4th, 2014
Да, книжечки премилые)))) И насчет Ширмана интересное замечание - в свете нового издания.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account